По прошествии некоторого времени Александр Дмитриевич сказал мне, что все в порядке. Папист показал, что имел задание завербовать меня, но задания не выполнил и на вербовку не решился, а связи со мной прекратил. «Тебя, наверное, будут еще вызывать, посол будет воспитывать. Но ты имей в виду, — повторил он, — что претензий к тебе нет и держись соответственно». Это был один из лучших офицеров безопасности, которых мне довелось знать за тридцать с лишним лет службы.
Как он и предсказал, вскоре меня вызвал П. А. Абрасимов. Он долго меня корил за неосмотрительность, доверчивость, потерю бдительности. Как можно было встречаться пару лет с человеком и не разглядеть его сути? Я и сам себе, разумеется, этот вопрос не раз задавал и чувствовал себя по-дурацки. В заключение посол предложил мне написать объяснительную записку и подумать о выводах.
Записку я написал, закончив ее просьбой, ввиду сложившихся обстоятельств, откомандировать меня в Москву.
Прочитав мою записку до конца, П. А. Абрасимов с удивлением посмотрел на меня и спросил, не сошел ли я с ума. «Вы представляете себе, что с вами будет, если я вас откомандирую с такой мотивировкой? Вы же никогда больше никому ничего не докажете и разбираться с вами никто не станет». С этими словами посол положил мою записку в свой сейф, а мне бросил: «Идите и работайте».
История с Папистом мне и до сих пор представляется загадочной. Познакомились мы на одной из обычных встреч, которые часто устраивались для молодых сотрудников посольства с коллективами немецких предприятий и учреждений. Был он редактором многотиражной газеты берлинского строительного объединения «Индустрибау», активным функционером СЕПГ. Возил нас на экскурсии по объектам, которые строило его объединение, в том числе и на новостройку аэродрома Шенефельд. Заметно было, правда, что рабочие его недолюбливали. Но такое нередко бывает с освобожденными партработниками.
Папист говорил, что к нему настороженно относятся потому, что он сын видного нациста из берлинского района Кепеник. Отец в конце войны погиб, он же с молодых лет вступил в ССНМ и затем в партию, но люди ему не верят, считают перевертышем. Собеседник он, однако, был интересный. Остро и верно подмечал перемены в политических настроениях берлинцев, умел серьезно анализировать реакцию людей на те или иные повороты политики СЕПГ, давал меткие характеристики тогдашним руководителям берлинского окружкома. В общем, порой создавалось впечатление, что он излагает ранее написанный и тщательно продуманный материал. Для журналиста это было не так уж неестественно. Правда, Папист давал понять, что его обязанности не исчерпываются журналистикой, что он информирует по партийной линии кого следует, приглашается на инструктажи функционеров. В разговорах он всегда выступал с подчеркнуто ортодоксальных партийных позиций, все, даже сомнительные, меры властей, вроде похода членов ССНМ против владельцев телевизионных антенн, повернутых на Запад, горячо одобрял.
Информация, поступавшая от Паписта, вызывала интерес. Она была всегда острой и актуальной. Именно по этой причине и учитывая ее «складность», я несколько раз высказывал послу Первухину предположение, что, пожалуй, Папист пописывает не только в свою газету и в окружком СЕПГ, но и в МГБ ГДР. «Ну, это можно попробовать перепроверить, — говорил он, — а ты, когда его слушаешь, почаще хвали Ульбрихта, как бы он тебе ни критиковал его решения».
С начала 1961 года в разговорах Паписта стала появляться все более настойчивая нотка: в ГДР положение быстро ухудшается, нарастает внутренняя нестабильность, единственный выход — закрыть границу с Западным Берлином. Папист рассказывал о совещаниях, которые проводил с активом берлинской организации СЕПГ тогдашний секретарь окружкома по пропаганде Зельбман. По его словам, секретари низовых организаций вновь и вновь поднимали вопрос о принятии более решительных мер по пресечению ухода населения на Запад.
Мы слали об этом сообщения в Москву. Однако из МИД СССР шли одни и те же ориентировки — это экстремистские настроения части функционеров, подобная мера дискредитировала бы всю политику СССР в германском вопросе, а Хрущев даже высказался в те месяцы в беседе с кем-то из западных деятелей в том плане, что у нас и в мыслях нет построить стену поперек Берлина. Длинные записи бесед Хрущева с руководящими деятелями Запада мы регулярно носили Ульбрихту, я ему их переводил, а он прилежно записывал, а потом использовал в своих речах.