Блатов имел среди сотрудников прозвище «индеец» за свое всегда загорело-обветренное лицо и непоколебимое спокойствие в любых ситуациях. Впрочем, за его нарочито медленной речью и внешне вялой реакцией скрывался проницательный ум, сдобренный хорошей порцией сухого юмора. «Вот вы тут говорите о высоких материях, — сказал он, — а у нас что ни день, то острые конкретные дела. Нам указано принимать меры, чтобы они в случае смерти Гесса не попытались использовать тюрьму Шпандау, чтобы туда коммунистов сажать. А то им больше коммунистов сажать некуда. Так чего вы хотите? Чтобы мы не вносили предложений, как противодействовать линии ФРГ, и не отстаивали наши позиции в Западном Берлине? Не мы же это решаем. У нас вся жизнь в том, чтобы писать по заказу бумаги и почитать себя счастливыми, если за эти бумаги потом не отругают».
«Я хочу, чтобы вы сами не помогали искусственно разогревать ситуацию. Наверху могут и не представлять себе всех последствий тех или иных шагов, а спрашивать потом за последствия будут с экспертов», — ответил я Блатову. Он молча покачал головой, что означало выражение согласия.
Однако к моим правовым изысканиям в берлинских делах Блатов относился скептически. Попытки вводить в наши ноты и документы какие-то новые аргументы обычно кончались тем, что он, с интересом прочтя написанное, затем большую часть вымарывал, давая понять, что все это будет довольно непривычным для министра, и, бог его знает, как он еще к этим новшествам отнесется. А с министром, как мы все знали, спорить было трудно. Впрочем, Блатов с большим недовольством отпустил меня с работы и в день защиты моей диссертации, явно давая понять, что считает это дело никчемным.
Вскоре он ушел на работу в ЦК КПСС заместителем заведующего отделом социалистических стран, а потом быстро стал помощником Брежнева по международным вопросам. Ушел же он из-за того, что был в постоянных неладах с В. С. Семеновым, который, будучи заместителем министра в те времена, вел германские дела и считался в них главным авторитетом. Новым заведующим отделом стал В. М. Фалин.
В те годы в МИД СССР было как бы три восходящие звезды: В. М. Фалин, А. Г. Ковалев и Г. М. Корниенко. Все они сыграли впоследствии немалую роль в истории советской дипломатии. Люди они были по своему характеру, привычкам, стилю работы очень разные. Фалин и Ковалев были выходцами из «немецкой мафии», а Корниенко представлял «мафию американскую». Впоследствии он и стал первым заместителем А. А. Громыко, который при всей своей универсальности все же всегда в глубине души оставался американистом.
Переход В. М. Фалина в отдел коллектив очень приветствовал. Его ценили за тонкий ум, умение быстро и точно находить правильные решения в сложной ситуации, за редкую способность хорошо писать, за широту знаний, которые не ограничивались политикой, а простирались на весьма далекие от нашего ремесла области. Фалин был знатоком фарфора, живописи, старинной мебели, коллекционировал геммы. Он обладал прекрасной памятью, причем скорее собирательного, чем философско-логического свойства. Он держал в голове массу фактов, цитат, примеров, причем нередко эти его знания превращались в сущее наказание для подчиненных, поскольку приходилось искать документы и факты, о которых Фалин помнил, но часто они имели место в другом историческом контексте или в совсем иной логической связи друг с другом, чем это ему казалось. Был он склонен и к чрезмерному усложнению мысли, причем с годами эта склонность увеличивалась, перейдя в последние годы семилетнего пребывания послом в Бонне в отрыве от московских реалий в «умничание», нередко раздражавшее читателей его донесений.
Фалин неохотно возвращался в германский отдел. Ему нравилось быть начальником 2-го Европейского отдела и заниматься Англией, по поводу развития отношений с которой он, видимо, выстраивал определенные планы. Но А. А. Громыко настоял на его переходе, пообещав всяческую личную поддержку и содействие. И Фалин начал действовать, благо обстановка в германских делах после чехословацких событий складывалась все более благоприятно в том смысле, что и в Бонне и на Западе в целом все более твердо приходили к выводу, что надо искать в Европе договоренности и определенную разрядку на базе признания статус-кво. Во всяком случае окружение президента Никсона, а конкретно говоря Г. Киссинджер, достаточно откровенно намекало на это нашему послу в Вашингтоне А. Ф. Добрынину. В Бонне тоже происходили весьма многообещающие перемены. «Большая коалиция» развалилась, и канцлером, наконец, стал В. Брандт, настойчиво провозглашавший необходимость новой восточной политики, причем не путем косметических поправок, а существенных шагов в направлении сотрудничества с Востоком.