Участвуя в этих переговорах, я на всю жизнь научился тому, что договоренность о конфиденциальности переговоров, как правило, ничего не стоит, особенно если речь идет о переговорах многосторонних. Это было способом связывать нам руки. Западная сторона постоянно организовывала утечки информации в печать. При этом каждый из трех послов с невинным видом мог утверждать, что материал ушел не из его делегации. Иногда даже доверительно сообщали, что это, к сожалению, сделали американские коллеги, а вот, например, французская дипломатия такими дешевыми приемами никогда не пользуется.
Поскольку большинство утечек осуществлялось через западногерманскую печать, наши западные коллеги могли дружно сокрушаться по поводу низкой дисциплины в МИД ФРГ. Но просили при этом понять, что не консультироваться со своими западногерманскими союзниками они не могут. Когда же случалось, что утечка информации (разумеется, с согласия министра, а то и ЦК КПСС) шла через нашу печать, искать виновного не требовалось, три посла являли собой в те дни как бы воплощение немого укора, с многозначительным видом сидели на заседаниях, вперив взгляд в газету «Правда», в которой они, разумеется, не понимали ни слова. Тем не менее предложение о конфиденциальности ведения переговоров каждый раз действовало на нас неотразимо.
В результате западная сторона постоянно обыгрывала нас в работе с прессой и в Берлине, и в других местах. Зная, что при наших порядках мы состязаться с Западом не можем, Абрасимов, однако, не сдавался. Ссылки трех послов на «низкую дисциплину» западных немцев ему понравились. После этого участились случаи «недисциплинированности» и восточных немцев, с которыми мы, разумеется, тоже не могли не консультироваться. Правда, на первых порах это вызывало недовольство в Москве В. М. Фалина, который полагал, что все, что делается на переговорах в Берлине, должно происходить только по его инициативе и с его согласия. За каждую публикацию в печати ГДР я получал немедленную выволочку сначала от Фалина, а затем от Абрасимова за то, что вообще разговариваю с Фалиным по этому вопросу. «Переговоры поручено вести не Фалину, а мне, — строго внушал мне посол, — если вы будете выполнять указания Фалина у меня за спиной, я откажусь от ваших услуг и отправлю вас в Москву». «Вас в Берлин, — в свою очередь, внушал мне Фалин, — направили для того, чтобы проводить линию министра, а не потакать склонностям Абрасимова к саморекламе».
В конце концов посол, кажется, понял двусмысленность моего положения и нашел выход из него. После появления очередной инспирированной нами публикации в «Нойес Дойчланд» по поводу переговоров П. А. Абрасимов тут же давал в Москву телеграмму со ссылкой на В. Штофа или еще кого-либо из членов политбюро ЦК СЕПГ, в которой сообщал, что друзья придают этой «своей» публикации большое политическое значение и просят поддержать их в советской печати. Никаких таких просьб по большей части в действительности не было, но прием срабатывал безотказно. На телеграмме появлялась высокая резолюция, и Фалин не звонил капризным тоном по «ВЧ», спрашивая, кто это все придумал, а просил поскорее передать полный и точный перевод «статьи друзей» для публикации в нашей печати.
Я участвовал в четырехсторонних переговорах с первого до последнего дня. Впоследствии, когда я посмотрел, как велись переговоры по другим вопросам, я понял, что был поставлен на роль ломовой лошади. На тянувшиеся годами переговоры по пустопорожним вопросам в Женеву, Нью-Йорк, Париж, Лондон, Каракас отряжались делегации, насчитывавшие десятки экспертов и советников, толпы шоферов, завхозов и поваров, буфетчиц и машинисток. В Берлин же к Абрасимову был послан один я, хотя по своему значению в системе наших внешнеполитических координат договоренность четырех держав по Западному Берлину в тот момент могла смело претендовать на одно из первых мест.
Считалось, что для переговоров П. А. Абрасимов может опираться на аппарат посольства. В действительности же активное участие в переговорах принимал лишь советник Б. П. Хотулев, у которого было достаточно текущей работы как у руководителя внешнеполитической группы посольства. Предостаточно было дел и у самого посла, так как ГДР была весьма и весьма бойким местом.