Такая конструкция порой казалась мне изощренным способом надувательства нас. Сначала Бар и Раш после жесткой торговли с Фалиным добивались от нас компромиссного решения по тому или иному вопросу. Мы шли в Бонне на максимальные уступки с тем, чтобы обнаружить затем в Берлине, что на самом деле наши уступки недостаточны, так как выработанные Фалиным формулировки не принимаются англичанами и французами. Сослаться в этом случае на договоренность с американцами было невозможно, так как это было чревато международным скандалом. Приходилось взывать к совести американцев, а если это не приводило к результату, то идти на новые уступки. Вся эта странная процедура не содержала никаких гарантий против того, что три державы не разыгрывают перед нами комедию, причем каждый раз по счету платить приходится нам. К тому же с помощью этой конструкции ФРГ через Бара, по сути дела, стала прямым участником четырехсторонних переговоров.
Абрасимову это, разумеется, не нравилось. Он говорил, что не намерен особенно считаться с формулировками, выработанными Фалиным, тем более что дела у того с Рашем и Баром двигались весьма медленно. Но «канал», выходивший своим концом на Киссинджера, был такой штукой, которую не так-то просто было проигнорировать. Во всяком случае для нашего министра все, что исходило от «ловкого Генри», имело первостепенное значение. Хоть он нередко и называл Киссинджера «чертом», но весьма был склонен делать на этого черта ставку и обещаниям его в общем-то доверял. Верил он и в то, что США, если захотят, почти всегда смогут навязать свою точку зрения другим членам НАТО.
В мае 1971 года я был в очередной раз в Москве. Доложил министру положение дел на переговорах. Комментариев не последовало. А. А. Громыко вызвал вдруг своего старшего помощника В. Г. Макарова и продиктовал ему текст телеграммы в Хельсинки, где президенту Кекконену сообщалось, что в соответствии с его просьбой меня направляют к нему для того, чтобы проинформировать о ходе переговоров по Западному Берлину и наших оценках перспектив этих переговоров. Буквально за час до отхода поезда А. А. Громыко вызвал меня опять, чтобы пояснить, что требуется сделать в Хельсинки. Мне поручалось рассказать о структуре и содержании соглашения четырех держав, которое начинает прорисовываться, и объяснить президенту, что открывается уникальный шанс договориться по вопросу, который два десятка лет лихорадил всю Европу.
Мы вместе с ГДР готовы далеко пойти навстречу Западу. Но есть опасность, что там не сумеют соблюсти меру, и тогда этот шанс будет упущен. От решения же западноберлинского вопроса зависела ратификация Московского договора и формирование всей последующей обстановки в Европе. Кекконена просили употребить свое влияние по каналам Соц-интерна, чтобы поспособствовать достижению договоренности в ближайшее время. Он обещал использовать свои возможности.
А. А. Громыко торопил и меня. С начала мая по предложению американцев в группе советников был предпринят эксперимент, направленный на совместное формулирование положений будущего соглашения. Схема этого будущего документа в принципе была ясна. Он должен был состоять из соглашения, определявшего основные параметры решений по статусу западных секторов Берлина и их связям с ФРГ, порядку транзита в Западный Берлин, связей западных секторов с их непосредственным окружением, представительству интересов западных секторов вовне. Подробности урегулирований по каждому из этих крупных вопросов должны были содержаться в приложениях к соглашению, которые имели форму сообщений Советского Союза и трех держав, которые опирались на консультации и договоренности соответственно с ГДР и с ФРГ.
Эта конструкция была моим изобретением. Она позволяла решить, наконец, кто и в каких вопросах имел исключительную компетенцию, которую никак не мог и не хотел поделить с другой стороной. Три державы считали, например, что только они могут регулировать связи своих секторов с ФРГ. Мы, в свою очередь, считали, что только ГДР и мы вправе решать вопрос о порядке транзита и т. д. В результате никакого совместного документа не получалось. Идея с приложениями примиряла и утешала всех. СССР и ГДР могли вновь подтвердить свои исключительные права в тех вопросах, которые считали своей прерогативой. Три державы получали то же самое удовольствие. К тому же в соглашении, подписываемом четырьмя, появлялись ссылки на ГДР и ФРГ. Для ГДР это было фактически признанием ее как государства, для ФРГ — признанием сопричастности к берлинским делам. И главное, без ущерба для юридических и политических взглядов сторон все увязывалось в единый пакет.