Исходя из такой схемы, мы и начали действовать. В зал заседаний по предложению англичан принесли обычную школьную классную доску и мел, и все мы вчетвером начали составлять тексты отдельных разделов соглашений, спорить о формулировках, стирать тряпкой неподходящее, заменять на новое. Там, где договориться не удавалось, ставились многоточия и делались сноски, которые фиксировали различия в позициях сторон для последующего рассмотрения путей сближения на уровне послов. Двигались мы довольно быстро, и, хотя многоточий по каждому разделу было достаточно, первый заместитель министра В. В. Кузнецов, поглядев на то, что получалось, уверенно сказал, что соглашение скоро будет. Приказание А. А. Громыко поторапливаться, таким образом, было не просто благим пожеланием, а имело вполне конкретный смысл.
Однако поторапливаться было не так-то просто. Надо было все время оглядываться на треугольник Фалин — Бар — Раш. Фалин сообщал одну за другой якобы согласованные там окончательные формулировки, за пределы которых Абрасимов и я (в группе советников) не могли выходить. Беда, однако, состояла в том, что в Берлине на переговорах ничего похожего на эти формулировки не появлялось. Фалин говорил, что надо подождать, так как американцам нужно время, чтобы убедить союзников. Но тянуть время приходилось мне, а не американцам, которые на официальных переговорах вместе с англичанами и французами действовали так, как будто бы в Бонне никто ни о чем не договаривался. То, что я явно тяну время, они видели и активно жаловались на неконструктивный подход к делу советских экспертов.
Я сказал об этом министру, попросив его свести вместе Фалина и Абрасимова, чтобы условиться о какой-то методике дальнейших совместных действий, тем более что Фалин все чаще занимался с Баром в Бонне правкой того, что уже было согласовано в Берлине. А. А. Громыко не отнесся к этому как к чему-то заслуживающему его личного вмешательства. Он сказал: если надо, слетайте на день-два к Фалину в Бонн и договоритесь, как действовать. Но говорил при этом, что надо ускорить ход дела.
К В. М. Фалину я слетал. Он заверил меня в полной возможности официально внести одну из согласованных им формулировок, рекомендовал жестко настаивать на ее принятии, предоставив американцам возможность уговорить затем союзников согласиться с ней. Раш, мол, даст соответствующее указание моему американскому партнеру Джонатану Дину.
Я поступил так, как мне сказал Фалин, на следующей же встрече советников. Внесенная мной формулировка была с ходу отвергнута. Я настаивал на ее рассмотрении. Мне отвечали, что тут и рассматривать нечего. Тогда я попросил объявить перерыв и отправился, кипя возмущением, в резиденцию американской делегации к Дину, с которым у меня за время переговоров сложился неплохой личный контакт. Я просил его объяснить происходящее. Он ответил, что не понимает вопроса и удивлен моей настойчивостью в проталкивании формулировки, которая наверняка не будет принята. Тогда я напрямик спросил его: разве он не имеет указаний от Раша поддержать эту формулировку, согласованную с ними по доверительному каналу?
Дин ответил, что знает о наличии канала и на кого в Вашингтоне этот канал выходит. Но у него никаких указаний нет, более того, никто его не предупредил, что мы будем сегодня вносить согласованную с ними формулировку. Когда я ему предложил связаться с Рашем, он ответил, что посол в отъезде и обсуждать возникшую ситуацию с ним лучше не по телефону.
Мы послали соответствующую телеграмму в Москву, сообщив, что с фалинскими формулировками происходит какая-то неувязка. Министр, разумеется, не обратил на это внимания. Но затем пришла телеграмма из Вашингтона от А. Ф. Добрынина, в которой сообщалось, что Киссинджер проявил крайнее недовольство моими действиями, которые якобы «раскрывают» наличие доверительного канала между ним и Москвой. Утечки информации не произошло, как утверждал Киссинджер, только из-за сообразительности Дина, который не стал посылать телеграмму в госдепартамент, а ограничился докладом послу Рашу. Кажется, Киссинджер намекал Добрынину, что недурно было бы и отстранить меня от переговоров, но тот не стал об этом писать в Москву.
Следом за Добрыниным прислал телеграмму и Фалин с изложением жалоб Бара на мое «неосторожное поведение». О том, что я вносил якобы уже согласованную им с американцами и Баром формулировку и был сориентирован в том плане, что Дин должен быть в курсе дела, в телеграмме нашего посла из Бонна не говорилось, разумеется, ни слова.