После этого А. А. Громыко учинил мне страшный разнос. Все, правда, кончилось тем, что он послал злую телеграмму Киссинджеру, в которой излагалась история случившегося и ее причины и делался вывод, что в действительности никакой утечки информации не было, так как Дин сам сказал, что знает о наличии доверительного канала. Мне же министр приказал забыть о существовании этого канала и никакими больше формулировками, исходившими от Фалина, не пользоваться.
Были по этому поводу объяснения также между Абрасимовым и Рашем. Из высказываний Раша получалось: они вообще в тот момент считали, что не пришло время вносить на четырехсторонних переговорах какие-то отдельные формулировки, обсуждаемые с Фалиным. Поэтому и Дину никаких поручений не давалось. Он полагал, что надо в основном закончить согласование текста соглашения нормальным путем, то есть на официальных заседаниях четырех, затем сделать финишный рывок — провести во второй половине августа подряд серию встреч послов четырех держав. Во время этого марафона и следует в соответствии с предварительно согласованным с ним подробным сценарием «легализовать» заранее выработанные в Бонне формулировки по тем вопросам, которые на тот момент еще будут оставаться открытыми.
Это звучало вполне разумно, но совсем не походило на то, что сообщал из Бонна В. М. Фалин. У меня тогда создалось впечатление, что и после своего назначения послом в Бонн он все еще претендовал на то, чтобы руководить берлинскими переговорами и быть автором четырехстороннего соглашения. То, что при этом могли возникать недоразумения и даже неприятности для других, его, видимо, не очень заботило.
Сценарий, о котором говорил Абрасимову Раш, был действительно разработан в августе в одном из небольших потсдамских отелей. В его составлении участвовали и Абрасимов, и Фалин. Это был настоящий театральный сценарий. Его подлинник, составленный мною по итогам беседы, существует и до сих пор. Там было расписано, на каком заседании и кто вносит какую формулировку, какие могут выдвигаться при этом реплики и возражения с другой стороны, к какому конечному тексту мы с американцами будем вести дело. Думаю, этот сценарий не был известен или уж во всяком случае не был известен во всех подробностях англичанам и французам.
Во время его реализации происходили разные драматические события. Английский посол Джеклинг, например, отказывался принимать предлагаемые нами и поддерживаемые американцами формулировки, поскольку «у него нет полномочий из Лондона». Раш писал Арбасимову записки, что союзники «вышли из-под контроля» и ему нужно несколько часов для работы с ними. Парочка таких записок сохранилась. Потом осторожный Дин, правда, перестал передавать их мне, а лишь зачитывал содержание для сообщения Абрасимову.
В конце концов сценарий, в общем, сработал. Важную роль при этом сыграло то, что разместившиеся потихоньку рядом с местом заседания в Контрольном совете западные немцы во главе с будущим статс-секретарем МИД ФРГ ван Веллем помогали американцам в обработке союзников. Но одновременно немцы создавали и немало трудностей, вызванных вечным соблазном под занавес попробовать вырвать еще и еще одну уступку. Авось получится.
С нашей стороны в столице ГДР в одном из особняков в Нидершенхаузен в эти дни инкогнито находился А. А. Громыко. Его приезда настойчиво требовал П. А. Абрасимов, считавший, что на финишной прямой ему было бы неразумно брать ответственность за все принимаемые решения на свои плечи. Министр согласился приехать в решающий момент в Берлин. Он рассчитывал контролировать и направлять все действия Арбасимова, но эта надежда была, мягко говоря, не совсем обоснованна. Министр был нужен послу как алиби, а не как руководитель.
Абрасимов непрерывно находился на обедах и заседаниях, с которых присылал временами записки с обсуждавшимися там вариантами формулировок или передавал что-либо А. А. Громыко на словах. Пока тот раздумывал, какое целесообразнее всего принять решение, и писал инструкцию Арбасимову, проходила пара часов. Посол получал записку от министра, читал ее и просил передать, что указания устарели, он договорился о чем-то совсем ином, а теперь обсуждает новый вопрос. Получив такое сообщение, министр свирепел и грозно вопрошал, зачем он здесь вообще находится. Но до Абрасимова было далеко, а министр находился в Берлине инкогнито. Руки его были связаны. Поэтому в роли мальчика для битья то и дело оказывался я, причем министр, надо ему отдать должное, умел ругаться самым обидным образом. Однажды он довел меня почти до слез, объявив ошибочной и неприемлемой формулировку преамбулы соглашения, где говорилось о «relevant area», то есть о «соответствующем районе». «Вы еще, наверное, дали согласие на то, чтобы употребить определенный артикль «the», — съязвил министр, — чтобы всем было ясно, что имеется в ввиду весь район Берлина».