3 сентября 1971 года четырехстороннее соглашение, наконец, было подписано послами Абрасимовым, Рашем, Джеклингом и Сованьяргом.
На следующий день в газете «Нойес Дойчланд» появился текст четырехстороннего соглашения, где спорные места были приведены как на немецком (Bestandteil), так и на русском, английском и французском языках. На вопрос западных немцев из МИД ГДР им ответили, что К. Зайдель не имел полномочий на окончательное согласование текста перевода. «Ну и правильно сделали, — заметил в этой связи мой французский коллега Р. Лустиг. — Не хватало еще из-за каких-то немецких слов не подписывать такого соглашения. Все равно немецкий текст юридической силы не имел бы».
На следующий год в мае был подписан министрами иностранных дел четырех держав Заключительный протокол, вводивший в силу четырехстороннее соглашение. В тяжелых муках бундестаг ратифицировал затем Московский договор.
Для полного «закрытия» германского вопроса оставалось совершить последний заключительный шаг — принять в ООН ГДР и ФРГ. Но для этого вновь требовалась договоренность четырех держав. Опять предстояли переговоры четырех послов в здании бывшего Контрольного совета.
А. А. Громыко решил вновь отрядить меня в помощь нашему послу М. Т. Ефремову, сменившему в ГДР П. А. Абрасимова. На сей раз предстоявшие переговоры казались совсем несложными. Наш министр лично согласовал с Киссинджером формулу заявления четырех держав по поводу приема ГДР и ФРГ в ООН, в которой говорилось, что это не затрагивает вопроса о четырехсторонних правах и обязанностях. Вся суть, инструктировал меня перед отъездом в Берлин министр, состоит в слове «вопрос». Нет четырехсторонней ответственности за Германию, как нет больше и самой Германии. Вступление ГДР и ФРГ в ООН ставит тут жирную точку. Но поскольку у трех держав другой взгляд, есть вопрос о правах и ответственности четырех держав. Этот вопрос и после вступления ГДР и ФРГ в ООН останется. Так мы договорились с Киссинджером. Вам с Ефремовым надобно на этом стоять твердо. Вносите от имени советской стороны согласованную с Киссинджером формулу. Остальное должны сделать американцы.
Инструкции были предельно ясными. Однако на первом же заседании стало происходить нечто совсем иное. Мы выступали не первыми, и к тому моменту, когда М. Т. Ефремов получил слово, на столе уже лежали союзнические формулировки, вовсе не похожие на ту, что называл А. А. Громыко. Кроме того, появился целый шлейф сложных процедурных вопросов, связанных с приемом ГДР и ФРГ в ООН, о которых, судя по всему, никакого предварительного приговора с американцами не было. В этих условиях вносить формулировку Громыко — Киссинджера, не «измолотив» предварительно предложения трех держав, значило бы, скорее всего, загубить этот плод личных переговоров министра с американцами. Ефремов решил отложить дело до завтра и посоветоваться с министром.
Министр выслушал его — бывшего заместителя Председателя Совета Министров СССР — сравнительно спокойно. Поинтересовался, почему не внесена его формулировка, сказал, что не надо было стесняться, что американцы все уладили бы.
После этого А. А. Громыко вызвал к телефону меня. Мне он сказал, что я в который раз самовольничаю, что он жалеет вообще, что послал меня в Берлин, что он не желает слушать никаких доводов и объяснений и что согласованная с Киссинджером формулировка должна быть внесена завтра же.
Так мы и сделали. Шло заседание за заседанием. Нашу формулировку, однако, никто не обсуждал, союзники ограничились выражением сомнений в ее приемлемости, продолжая расхваливать свои варианты.
Через несколько дней А. А. Громыко вновь позвонил Ефремову и поинтересовался, как идут дела. В ответ на жалобы Ефремова по поводу неконструктивности позиций трех держав, министр опять рассердился, вообразив, что его формулировка так до сих пор и не внесена. Но Ефремов прервал начинавшуюся было гневную филиппику, сказав А. А. Громыко, что его формулировка давно союзникам передана, только они ее не желают обсуждать. «А что же американцы?» — спросил министр. «А они ничего не внесли и нас не поддерживают. Такая тихая позиция», — ответствовал своим характерным волжским говорком Ефремов. Министр удивился, хотя удивляться было нечему, так как о ходе заседаний в Москву ежедневно шли ему телеграммы. Трубка была повешена. Разгромного звонка в мой адрес на сей раз не последовало.
Видимо, министр что-то предпринял по своим американским каналам. Через несколько дней ко мне обратился один из членов американской делегации, который прямо отрекомендовался представителем Киссинджера. Он извинился за то, что с внесенной нами формулировкой «произошло недоразумение». По его словам, американский посол был пока еще не в курсе дела и ничего не знал о договоренности между Громыко и Киссинджером. С англичанами и французами нужная работа тоже, оказывается, не была еще проведена. Нас попросили потерпеть несколько дней.