Мы получили инструкцию дать согласие на включение Венгрии лишь в том случае, если НАТО пойдет на включение в зону сокращений северной части Италии. Торжественные заявления итальянского посла, что Италия никогда не собиралась быть участником договоренности о сокращениях вооруженных сил в Центральной Европе и не даст на это согласия, не производили на нас никакого впечатления. Мы начинали намекать, что если НАТО будет очень упрямиться по вопросу об Италии, то у нас может появиться желание поговорить о Турции. Ее огромная по численности армия могла спутать сразу все расчеты программистов из НАТО о «сбалансированности» сокращений. Кроме того, турки реагировали на подобную постановку вопроса почти как на святотатство, доказывая, что никогда турецкая армия не может быть поставлена под какой-то международный контроль, если то же самое не произойдет с греческой армией.
В самый разгар спора я заболел и был прооперирован в одной из венских больниц. Пролежал я в больнице не так уж долго. Но меня навестил Дж. Дин, который бросил многозначительную фразу, что надо побыстрее поправляться, так как я становлюсь нужен. Нет необходимости говорить, что это ускорило мою выписку из госпиталя.
Был и еще один момент, который подталкивал нас к скорейшему поиску компромисса. Печать все назойливее сообщала, что официальные переговоры в Вене не могут начаться из-за неконструктивной позиции Венгрии. Это была хорошо рассчитанная тактика, так как наши венгерские союзники давно и охотно выступали с претензией быть в международных делах самыми гибкими и неортодоксальными членами Варшавского договора. Будапешт был тем местом в Восточной Европе, куда безбоязненно можно было приносить самые непотребные идеи с Запада с большой долей уверенности, что они по крайней мере будут переданы лично Брежневу, а может быть, и поддержаны соответствующей аргументацией, причем с учетом расклада сил и настроений в Москве и в Варшавском договоре в целом. На этом Будапешт зарабатывал себе немало очков на Западе. Теперь он вдруг оказывался в роли тормозного башмака на пути к сокращению вооружений в Европе. Венгерский представитель на переговорах профессор Уштор явно не испытывал удовольствия от этой роли, вновь и вновь давая понять, что Будапешт вовсе не против сокращения вооружений, что ему все труднее поддерживать советскую позицию. В общем, венгры в любой момент могли выкинуть на переговорах что-либо непредвиденное, дав нам потом какое-либо «неординарное» объяснение необходимости таких своих действий. На это они всегда были большими мастерами.
Наконец я вышел из больницы и начались наши встречи с Дином. Правила игры с американцами были в тот период хорошо отработаны и твердо соблюдались обеими сторонами. Шел поиск развязки вопроса за пределами имевшихся у обеих сторон официальных инструкций. Каждый из нас действовал как бы в личном качестве. Если мы находили, как нам казалось, подходящее решение, оно докладывалось соответственно в Москву и Вашингтон. В случае, если оно принималось начальством, то договоренность становилась официальной. Если же предлагаемый компромисс не устраивал одну из сторон, то существовала джентльменская договоренность — вести себя так, как если бы ни одна из сторон ничего другой не предлагала. Разговоры, как было условлено, просто «растворялись в воздухе». Разумеется, такой образ действий предполагал высокую степень доверия к партнеру как к коллеге, с которым так или иначе нужно делать общее дело.
В годы правления Никсона, и Форда, и даже Картера это было возможно. С приходом Рейгана, как быстро выяснилось, — нет, причем это «нет» касалось и первого периода нахождения у власти М. С. Горбачева. Команда Рейгана не хотела договоренностей с «империей зла» и не искала компромиссов. Соответственно и подбирались люди для переговоров. Мои прежние партнеры по переговорам вдруг вынуждены были покинуть службу в госдепартаменте и превратились в научных работников. Появились новые лица, до смерти боявшиеся быть заподозренными в каких-либо доверительных контактах с русскими.
Вообще надо сказать, что человечеству все же повезло в тот момент, когда у власти в нашей стране оказался М. С. Горбачев с его «новым политическим мышлением». Приди на пост Генерального секретаря ЦК КПСС какой-либо другой наш лидер традиционного склада, еще не известно, чем бы закончилось для всех нас президентство Рейгана. Его прямолинейно конфронтационный курс, неоднократно высказывавшиеся в адрес СССР всякого рода угрозы вновь и вновь вызывали в кремлевских коридорах власти вопрос, правильно ли сидеть сложа руки и ждать, когда этот «своеобразный» президент попробует осуществить на деле то, что вновь и вновь повторяет на словах. Желающих показать Рейгану пределы его возможностей становилось все больше, а в Вашингтоне, казалось, не очень понимали, сколь тонок лед, на котором танцует «Ронни».