Предприняв в 1974 году отчаянную, но неудачную попытку сбежать от германских дел в Мадрид на должность советника-посланника, я продолжал заниматься «увлекательной» возней вокруг западноберлинских аспектов наших различных соглашений и программ сотрудничества с ФРГ. Этот вопрос был постоянно в повестке дня переговоров А. А. Громыко с новым министром иностранных дел ФРГ Г.-Д. Геншером.
Поскольку Геншер был инициатором учреждения в Западном Берлине после заключения четырехстороннего соглашения нового учреждения — федерального ведомства по охране окружающей среды, то есть совершил демонстративный шаг по дальнейшему расширению федерального присутствия в этом городе, министр с особым усердием проводил с ним «воспитательную работу» в западноберлинском вопросе. За каждым шагом МИД ФРГ он видел очередной подвох и строжайше наказал А. П. Бондаренко и мне не давать западным немцам ни малейшего спуску. Позиция по всем деталям обсуждавшегося тогда с ФРГ соглашения о правовой помощи, культурной программе, научно-техническому соглашению рассматривалась и утверждалась А. А. Громыко лично.
Знаю, что при воспоминаниях о переговорах тех лет у наших немецких партнеров, таких, как К. Блех, А. Майер-Ландрут, ван Велль, покойный Г. фон Браун-мюль, пробегали мурашки по телу. Они, правда, не ведали, что и их советским коллегам было нелегко. Нам часто не удавалось уговорить министра на тот или иной компромисс. Он повторял: дело одним этим компромиссом не закончится, у западных немцев линия на то, чтобы резать колбасу («салями») по кусочку, уступить им значит не закрыть вопрос, а поощрить МИД ФРГ на новые хитрости и уловки. Отсюда следовал вывод, что надо отстаивать нашу позицию, а если из-за этого не будет получаться то или иное второстепенное соглашение с ФРГ, то и беды в этом большой нет. Похоже, ФРГ заинтересована больше в продвижении своей позиции по Западному Берлину, чем в конкретном сотрудничестве с нами в той или иной области.
Разумеется, во всем этом была немалая доля истины. Однако норой дело принимало слишком заостренные формы. Например, А. А. Громыко однажды сорвал осуществление обменов по линии породненных городов, поскольку в программе поездки значился Западный Берлин. Напрасно мы с А. П. Бондаренко при поддержке В. М. Фалина доказывали, что Западный Берлин может принимать участие в международных обменах наряду с участниками из ФРГ, если не затрагиваются при этом вопросы статуса и безопасности. Так записано в четырехстороннем соглашении. Министр лишь крепко рассердился и сказал нам: если мы не хотим выполнять его поручение, то это сделают за нас другие. Он тут же позвонил В. В. Кузнецову и дал соответствующее указание, а мы ушли из его кабинета как побитые собаки.
«Не надо было с ним спорить, — сказал нам после этого первый зам. министра Кузнецов по прозвищу «мудрый Васвас». — Если он что-то твердо решил, его не своротишь. Пишите Фалину, что поездка откладывается по техническим причинам».
Так подошел 1978 год. Ценой больших усилий мне удалось выхлопотать разрешение на переезд в Москву из Ленинграда отца и матери. Отцу уже было 85 лет, он перенес несколько инфарктов. Да и мать начинала сдавать. Оставлять их дальше одних в Ленинграде было тревожно. Родители ехали в Москву с радостью — дети, внуки, родственники, все вместе. Но тут, к великому огорчению моей матери, мне предложили отправиться советником-посланником в Бонн.
В ФРГ я ехать не очень хотел. Знал, что в МИД ФРГ меня многие недолюбливают за жесткую линию в берлинских и германских делах. Не во всем искренней представлялась мне политика СДПГ, особенно пришедшего к власти Г. Шмидта. Кроме того, Бонн всегда казался мне, особенно во времена Смирнова и Царапкина, каким-то тусклым местом в мировой политике. Там вечно молотили одни и те же темы — принципиальная позиция в германском вопросе, Берлин, советские немцы, немножко разговоров о европейской интеграции, соревнование с Англией за звание самого лучшего союзника США, претензия на руководство Францией через особые отношения с ней. Вот, пожалуй, и все. Не сравнить ни с Вашингтоном, ни с Парижем, ни с Лондоном. Даже Берлин представлялся мне в тот момент более привлекательным — там и старые друзья, и полная интриг межгерманская политика, и — через Западный Берлин — все то же самое, что услышишь в «федеральной деревне». Зато хоть город большой, настоящий.
Но ехать было надо. В Москве я отработал после Берлина 13 лет. Тогдашний советник-посланник в Бонне А. А. Токовинин много болел, были у него и нелады с коллективом. Собирался уезжать из Бонна также В. М. Фалин. Исходя из этой перспективы, он и дал свое согласие на мое назначение в Бонн.