Вторая половина 1980 года и начало 1981 были тяжелыми для нашей семьи. Умерли в течение нескольких месяцев сестра моей матери и ее муж, а затем и моя мать. В Москве оставался практически в одиночестве отец. Он никогда не хотел быть кому-либо в тягость, старался жить самостоятельно. Однако оставлять его годами в одиночестве было невозможно, и я стал ставить вопрос о своей замене. Нуждалась во внимании и моя младшая дочь, только что поступившая на учебу в институт.
В сентябре 1981 года я получил неожиданное указание вылететь в Москву для разговора с А. А. Громыко.
В. С. Семенов ничего не знал о причине вызова. Через своих друзей в секретариате министра я, однако, вскоре прознал, что меня собираются сделать послом по особым поручениям и использовать на переговорах по ядерному разоружению. Это вполне отвечало моим сокровенным замыслам.
Когда я прилетел в Москву, то первым делом отправился к Г. М. Корниенко — первому заместителю министра, который не только ведал разоружением, но в последние годы во все большей степени брал на себя работу по практическому руководству министерством. Он сказал мне, что имеется в виду назначить меня руководителем советской делегации на женевские переговоры с США об ограничении ядерных вооружений в Европе. В. П. Карпов, начинавший предварительный раунд этих переговоров, вести их дальше не будет, так как ему придется сосредоточиться на тематике стратегических вооружений. Мне же надо поскорее возвращаться из Бонна и входить в новую для меня тему.
Я поблагодарил Г. М. Корниенко за доверие, но он как бы отвел мою благодарность жестом руки, сказав, что решение принято не им, а лично министром. Это его выбор. Его и надо благодарить, а мне пока следует зайти к В. П. Карпову и В. Г. Комплектову, которые до сих пор вели в МИД СССР эту новую для переговоров с американцами тему.
А. А. Громыко принял меня в тот же день, сообщил о предстоящем назначении, сказал, что переговоры будут тяжелыми. Приходится считаться с ужесточением американского курса. Тематика для меня, конечно, новая, но она новая для всех. Я немало по вооружениям средней дальности написал, да и хорошо чувствую позицию ФРГ, голос которой в этом вопросе может иметь критически важное значение. «Конечно, — добавил Андрей Андреевич, — с ядерным оружием вы раньше дела не имели, но у вас будут сильные эксперты. Кроме того, это не такие переговоры, на которых что-то может решаться «с ходу». Всегда можно будет посоветоваться, запросить инструкций». Так он и советует поступать.
В Бонн я вернулся ненадолго. В. С. Семенов, узнав о моем новом назначении, не стал возражать. Мы провели с ним весь вечер, причем потом он вспоминал, что мы в тот раз выпили какое-то фантастическое количество коньяку. Не берусь подтвердить правильность цифр, которые он при этом называл. Он много рассказывал о своих переговорах с американцами в Женеве, о сложившихся там обычаях и привычках общения друг с другом. Все это я, разумеется, наматывал на ус. Знал он и моего будущего партнера по переговорам Пола Нитце. Против него меня, кстати, все очень предостерегали, даже те из наших представителей, которых этот американский дипломат называл своими друзьями.
В. С. Семенов был нашим первопроходцем ядерной темы. Он начинал переговоры в то время, когда тогдашний министр обороны А. А. Гречко открыто провозглашал на Политбюро, что сама идея договоренности с американцами по этой теме должна рассматриваться как преступная. Мы шли на переговоры, как он считал, не для того, чтобы договариваться. Если же В. С. Семенову вздумалось бы о чем-то договориться, он заранее должен был бы сделать для себя выбор, где потом сидеть: во внутренней тюрьме на Лубянке или на гауптвахте Московского военного округа. По словам Семенова, он высказался за Лубянку.
В остальном В. С. Семенов советовал мне не лезть со своим уставом в сложившийся монастырь. Все, что делается на переговорах по ядерным вооружениям, разрабатывается и решается в Генштабе. Вмешиваться в его кухню он не рекомендовал. После каждого раунда переговоров военные удаляются в свои чертоги и долго что-то пишут молчком. Потом приносят проект директив, который можно попробовать кое-где поправить, но не сильно, так как он в предварительном порядке просмотрен и утвержден их высшим начальством. Рано или поздно, однако на переговорах приходится принимать принципиальные решения. Тут лучше не попадать между молотом и наковальней, так как изменить позицию военных может лишь Генеральный секретарь ЦК. Так и произошло в конце концов на переговорах ОСВ-1. Решение в пользу договора было принято только после того, как Брежнев лично «рявкнул» на Гречко, указав ему его место. От этого удара Гречко до конца так и не смог оправиться, хоть и просил у Брежнева потом прощения и был прощен.