17 декабря было последнее заседание первого раунда переговоров. Нитце вновь рекламировал свой «ноль», а я отвечал ему, что это не база для решения. Атмосфера постепенно накалялась. За кофе Нитце заявил, что никаких систем передового базирования США обсуждать не будут, вооружения Англии и Франции — тоже, что советует нам вести переговоры, а не заниматься пропагандой. Не следует также называть наш подход «честным», так как получается тогда, что у США подход «нечестный».
Пришлось вступить в полемику с ним, сказав, что уже дважды на переговорах по СНВ они ушли от обсуждения своих ядерных систем передового базирования, хотя для нас от этих систем исходит угроза не меньшая, чем от их межконтинентальных средств. Теперь, хотя рассматривается положение на европейском театре военных действий, опять ищут предлог не обсуждать этот вопрос. Разве можно назвать «честным» их подход, когда он весь состоит в том, чтобы Советский Союз в одностороннем порядке сокращал свои вооружения, а они взяли бы на себя единственное обязательство — проконтролировать ход такого сокращения. Они должны также понимать, что добиваются одностороннего изменения в свою пользу существующей много лет ситуации в Европе. У нас с 60-х годов здесь имеются ракеты средней дальности как противовес их системам передового базирования и вооружениям Англии и Франции. Если они вдобавок к своим средствам передового базирования поставят в Европе еще и «Першинг-2», и крылатые ракеты, то, скорее всего, спровоцируют тем самым развертывание новых советских ядерных средств. Разумно ли это? В Европе накоплено столько ядерного оружия, что получается по 60 тонн эквивалента обычной тротиловой взрывчатки на душу каждого европейца. Не пора ли остановиться, начать переговоры о сокращении того, что уже есть, а не грозиться дополнительными развертываниями ядерных вооружений? Не случайно общественность Европы буквально бурлит негодованием по поводу происходящего.
Попрощались мы с Нитце довольно кисло.
Уже в тот момент у нас была реальная возможность повести дела в Женеве намного активнее, а проще говоря, перейти в наступление на позицию США, используя в этих целях обстановку, складывавшуюся в ФРГ. Для этого надо было дополнить наше предложение об установлении моратория на средства средней дальности в Европе обязательством вернуться по количеству боеголовок на наших ракетах к уровню на май 1978 года. Этим предложением мы загоняли бы в угол правительство ФРГ, поскольку Г. Шмидт подписал в мае 1978 года совместную с Л. И. Брежневым декларацию, где признавалось наличие примерного равенства противостоящих друг другу группировок в Европе. Коль скоро было равенство и СССР согласился бы вернуться к этому положению, правительство ФРГ теряло бы аргументы против нашего предложения о моратории. Это надо было делать быстро, так как на апрель 1982 года намечался очередной съезд СДПГ, позиция которого имела большое значение для дальнейших действий канцлера Шмидта, а следовательно, и американцев в вопросе о евроракетах.
Напрашивался и такой шаг. Кто-либо из лидеров стран ОВД мог бы выступать с «красивой» инициативой, предложив, чтобы в Европе атомное оружие имели у себя впредь лишь те страны, которые его производят. Восточная Европа могла бы захотеть освободиться от советского ядерного оружия и призвать другие страны Европы поддержать ее. Тогда американцам пришлось бы сматываться из ФРГ, Италии, а может быть, и Англии. В любом случае осуществление «двойного» решения НАТО стало бы для них намного более сложным делом.
Имелась возможность решить все эти вопросы во время перерыва, если бы на то была воля начальства. Мы с жаром принялись составлять записку в ЦК, где наряду с решением некоторых технических проблем (передача американцам данных по нашей ракете СС-12, самолету Су-24 и т. д.) планировались и более активные шаги. На мой взгляд, они вполне получались, так как, помимо подписи под совместным с Брежневым заявлением, Шмидт передал нам в ходе того визита документ, из которого следовало, что баланс в Европе включал 790 боеголовок на советских ракетах средней дальности. Чего нам надо было больше?
Но А. А. Громыко это положение из записки вычеркнул. Объяснения его были какие-то неясные: «Не надо впутывать в это дело делегацию… Что-то тут не то… Может быть, мне самому выдвинуть эту идею, но неясно пока, как и где». У меня закралось в тот момент подозрение, что его смущала сама идея сокращения планов развертывания наших «Пионеров», а их мы хотели иметь более 500.
8 января министр вызвал меня перед отъездом. Дал пару интересных аргументов для дальнейших споров с Нитце, велел сильнее ругаться и давить на американцев, смотреть за строгой дисциплиной в делегации, «быть подтянутым» и, главное, в Москве не обсуждать ничего ни с кем по вопросам ведения переговоров и нашей позиции. «Там будет потом видно, — сказал он, — урожай у нас или неурожай».