Думаю, что это было не случайное указание, никого не подпускать к переговорной кухне. Министр, видимо, прознал, что за день до этого меня позвали в ЦК помощники Брежнева Александров и Блатов.
Были также Фалин и Загладин. У них был ко мне один вопрос: можно ли считать, что переговоры что-то дадут? Я честно отвечал, что пока перспектив на успех не видно. Помощников Генерального. секретаря интересовало, конечно, не то, как мы спорим о ракетах и самолетах, а какую бы эффектную инициативу предложить своему шефу по этой модной теме. С этой точки зрения у меня можно было кое-что почерпнуть.
Но А. А. Громыко не любил, когда помощники пытались делать внешнюю политику. Ее должен был делать только МИД СССР, то есть министр, особенно если речь шла о новых идеях. Поэтому отдавать их «на сторону» не рекомендовалось.
9 января мы возвратились в Женеву. С 12 числа возобновились заседания делегаций.
Хотя Нитце был у Рейгана и Хейга, ничего нового он не привез. Мы продолжали споры о географической зоне будущего соглашения, о значении авиационных средств в общем балансе сил, о радиусе действия нашего самолета Су-24. Так прошел этот раунд, настали пасхальные каникулы, начался следующий раунд. Мы не сдвигались с места. Правда, чисто личные отношения с Нитце улучшались, несмотря на официальные споры, которые мы должны были вести два раза в неделю. Он стал много и охотно рассказывать о себе, о видных американских политиках, с которыми ему довелось сотрудничать, даже о своих личных финансовых и имущественных делах. Ведя переговоры, Нитце не переставал заниматься бизнесом.
Постепенно складывалась атмосфера, в которой можно было говорить друг с другом более откровенно. В один из дней июля он был у меня в гостях. Мы пообедали, поговорили о делах, сообща пришли к выводу, что переговоры не вывести из тупика, если не подключить к делу Рейгана и Брежнева. Нитце, правда, сомневался, позволяет ли физическое состояние Брежнева организовать встречу на высшем уровне. Но я заверил его, что препятствий с этой стороны не будет. Ничего иного я ему сказать, разумеется, и не мог, так как духовное и физическое здоровье нашего лидера, во-первых, не подлежало сомнению, а во-вторых, являлось, пожалуй, одним из самых важных государственных секретов СССР.
Но встреча на высшем уровне, особенно после нескольких лет острой полемики между Москвой и Вашингтоном, требовала солидного наполнения. Это должен был быть сигнал начинающегося поворота к лучшему в советско-американских делах. Иначе встреча не имела бы смысла. Таким сигналом могла бы быть договоренность по евростратегическим средствам, то есть по теме, которая была в центре внимания всего мирового сообщества.
Такую договоренность надо было хотя бы в общих чертах предварительно подготовить. Вряд ли Брежнев и Рейган во время встречи могли провести друг с другом предметный разговор по деталям соглашения. От Брежнева этого было ожидать нельзя, так как без памятки он давно ничего не говорил. Вряд ли владел материей и бывший актер кино Рейган. Да и не царское это занятие — обсуждать договоры. Другое дело — согласовать документ о намерениях, который определил бы основные параметры договоренности. Обратить затем этот документ в полноформатное соглашение было бы делом переговорной техники.
Нитце соглашался с таким подходом. Он был готов совместно поискать развязки вопроса в неофициальном плане, но сказал, что ему надо пару дней подумать. Я напомнил ему условия такого рода игры: если мы договариваемся и получаем затем одобрение начальства, то договоренность считается официальной. Если почему-либо договоренность не состоится, то считается, что и разговора не было. О нем следует забыть и не использовать в ущерб друг другу. Он кивнул.
Через пару дней он подтвердил готовность к такому разговору с глазу на глаз. Я, разумеется, доложил о намечающейся на 16 июля встрече в Москву, предупредив о возможности выдвижения нами вместе с Нитце каких-либо неординарных предложений в результате такой беседы. Москва загадочно молчала. Незадолго до назначенной даты я, однако, получил телеграмму за подписью А. А. Громыко. Она была коротенькая: я должен был оставаться на официальной позиции, но выслушать и доложить все, что скажет Нитце.