29 июня мы вылетели в Хельсинки. Э. А. Шеварднадзе был в плотном окружении В. Г. Комплектова и А. Ф. Добрынина. Глядя на это, ядовитый А. Слюсарь в шутку сформулировал возможный вопрос западных журналистов: «М. С. Горбачев заявляет, что вы не смотрите на отношения с Европой через призму своих отношений с США. Скажите, почему на юбилейную встречу СБСЕ в Хельсинки вы прилетели в сопровождении своего посла в США и заместителя министра по американским делам?»
Конференция открылась весьма торжественно. Однако со второй половины дня зал начал пустеть, а затем опустел почти совсем. Конференция, как оказалось, мало интересовала ее основных участников. Хельсинкский процесс явно выдыхался. Он всем изрядно надоел, так как много лет почти целиком сводился к сваре между СССР и США вокруг вопроса о правах человека. Ничего там больше ни в одной корзине не происходило, а следовательно, и конкретной пользы от участия в ритуальных мероприятиях СБСЕ никто из участников для себя не ожидал.
31 июля состоялась встреча Э. А. Шеварднадзе с Шульцем. На нее «налезло» с нашей страны множество лишних людей, причем все стремились усесться за главный стол. Министр вел себя осторожно, сдержанно, видно было, что приглядывается и к собеседнику, и ко всему, что происходило вокруг. Он послушно зачитал довольно длинную, но пустую памятку. Шульц любезно отвечал на все «да».
В Женеве нужен прогресс? Ну, разумеется. Только вы ведите там переговоры, а то все делаете какие-то заявления для печати да пишете письма «озабоченным ученым». У вас есть квалифицированная делегация, так дайте ей возможность заниматься делом.
В остальном Шульц ничего интересного не говорил, но явно старался понравиться и подружиться с новым советским министром. Он высказался и за советско-американские консультации по Азии и Африке, и за переговоры по Никарагуа, и по Беринговому морю, и за открытие генконсульств, и за прогресс на переговорах по химическому оружию, и за сокращения обычных вооружений на переговорах в Вене, и «с нетерпением» ждал приезда Э. А. Шеварднадзе в Нью-Йорк.
Наш новый министр держался хорошо, изображая из себя внимательного и вежливого новичка, но в то же время иногда и «кусался»: «На вашей стороне, господин госсекретарь, опыт, а на нашей — правда».
В тот же день я отправился в один из пригородов Хельсинки на встречу с П. Нитце. Инициативу проявил он сам. Приехал на ужин в ресторан с Н. Кляйном, а я попросил сопровождать меня П. Р. Палажченко. С учетом нашего «расставания» в Женеве без свидетелей и записи разговора мне встречаться с «дедом» не хотелось.
Вечер был длинным, а ресторан все время полупустым. Кормили финским деликатесом — мясом северного оленя. Суть разговора сводилась к тому, что США хотели бы знать наши цифры по возможным сокращениям стратегических вооружений. Их устроил бы «потолок» по 10 тысяч боезарядов с каждой стороны. Но сама по себе общая цифра по зарядам и носителям не так уж и интересна. Важны сокращения МБР, причем наших тяжелых МБР, и минимум в два раза.
Я спросил тогда Нитце, готовы ли они были бы запретить противоспутниковые системы. Нитце не Кампельман. Он сразу отрезал: «Нет, это нереально». Понимал, что тогда их НИОКР по программам СОИ крышка. Реально, заметил Нитце, только договориться о «защите» (protection) спутников на взаимной основе.
Второй мой вопрос был, собираются ли США «поломать» Договор по ПРО, лишь уведомив нас о выходе из Договора за 6 месяцев. Ответ был утвердительный: так и сделаем, как только достаточно продвинемся вперед но программе СОИ. Это разрешается самим Договором по ПРО.
После этого мне оставалось лишь спросить «деда», что же он просит нас идти на глубокие сокращения МБР. Мы об этом договариваться с ними не будем. Нигце после этого «поправился», поспешив объявить, что в принципе нет ничего невозможного в плане ограничений космических средств, если будут «достаточно глубокие» сокращения советских стратегических ракет.
Было видно, что «дед» хитрит. Если так, то стоило его опустить на землю. Поэтому я спросил Нитце, на какой стадии находятся их работы по программе СОИ. У американцев есть положение, в соответствии с которым весь процесс военных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ разделен на этапы, снабженные соответствующими цифровыми индексами. Поскольку «дед» этой материей владел в совершенстве и любил демонстрировать свои знания, он должен был попасться на мякине. Так и вышло: Нитце и Кляйн охотно загалдели, что они дошли до стадии «6. 3», только вот в точности сказать не могут, что это — «6. 3 А» или «6. 3 В».