Об этом я написал в первой телеграмме. Затем отправил еще две. Одна из них была о беседе с заместителем председателя ГПК Готье. Его я прямо спросил, раскачает ли план Горбачева антиракетное движение. Он ответил, что не знает, и пояснил: в позиции СССР все завязано на запрещении ударных космических вооружений. Люди не знают, будут ли эти вооружения, и если да, то когда и какие. Возникает у них поэтому простой вопрос: зачем бороться за вывод американских ракет, если русские считают, что их нельзя сокращать, не запретив космические вооружения? Он (Готье) понимает, что, конечно, нельзя Советскому Союзу разоружаться в ущерб самому себе, чтобы согласно известной рабочей песне на стороне противника рокотала артиллерия, а у «спартаковцев» была одна пехота. Но как быть, он не знает. Улица может бороться за конкретные, близкие цели, а не за то, что будет или не будет через 10–15 лет. Весьма показателен был и вопрос других сопровождавших Готье коммунистов: какие мероприятия плана Горбачева не связаны с обязательным запретом космических вооружений?
Примерно то же самое говорилось на беседе и у Брандта. Он позитивно отозвался о плане, но спросил, есть ли у нас какие-либо основания полагать, что Рейган откажется от СОИ. Если нет, то стоило ли завязывать весь план Горбачева на вопрос о судьбе СОИ? Ведь получается, что нельзя запрещать и ядерные испытания, если будет продолжаться СОИ.
Вернувшись в Женеву, я прочитал газету с речью М. С. Горбачева. Там говорилось, что надо убрать из Европы ракеты без промедления и не отягощать решение этого вопроса какими-либо другими проблемами. В военной части нашей делегации наступило полное смятение.
7 февраля Кампельман пригласил меня на встречу «без переводчиков» в «Перль дю Лак». В те дни западногерманская печать вовсю писала о моем предстоящем назначении послом в Бонн, о чем я знать не знал и злился.
До этого Кампельман сказал мне после заседания делегаций, что вопрос о запрещении ударных космических вооружений на этих переговорах решен быть не может. 7 февраля был мрачный, пасмурный день, шел снег. Кампельман перенес беседу из «Перль дю Лак» во «Вье буа» — ресторан напротив нашей миссии. Шел я туда без большой охоты, ведь Макс говорил Карпову, что со мной больше встречаться не может, и сбежал из Женевы во время встречи на высшем уровне.
Кампельман, предчувствуя мой вопрос, зачем он меня позвал, сразу сказал, что не хочет меня «оставлять без присмотра». У меня, мол, очень «творческий ум» и как бы я чего-нибудь не придумал. Время договоренностей не пришло. Сейчас даже разумный компромисс, будь он предложен, все равно будет загублен. Рейгану не нужна договоренность но СОИ. Нитце якобы вопреки советам Кампельмана пошел к президенту с компромиссом, предполагавшим ряд «разменов» (видимо, хотел сменять красноярскую РЛС на отказ от строительства американских РЛС в Туле и Файлинг-дейлз), и получил по носу. А ведь Кампельман предупреждал его, что так и будет. Он поэтому не советует нам форсировать события. Сколько осталось Рейгану? Два с половиной года. Новый же президент сможет взглянуть на всю космическую тематику иначе. Пока надо искать решения по ядерному оружию.
Я поинтересовался, что он теперь думает о договоренности относительно невыхода из договора по ПРО в течение 10–15 лет. Это его идея.
Он ответил, что такое решение может быть только где-то в конце пути. И вообще он просит меня больше не писать на эту тему в Москву. В Москве стало очень много читателей, и все потом становится известно через каналы, которые имеют посольства стран НАТО. Поэтому он берет назад и свое предложение про 10–15 лет.
Было много разговоров вокруг программы безъядерного мира, выдвинутой Горбачевым. Кампельман обещал скорый и конструктивный ответ. «Завтра, — сказал Макс, — в Женеве будет Нитце, который согласовывал этот ответ с союзниками США. У него в Женеве много знакомых…»
На вопросительный взгляд Кампельмана я не реагировал. Зачем мне было встречаться с Нитце? Я наперед знал, что ответ будет отрицательный. Пусть его президент или он сам и сообщает этот ответ в Москву. Мне его ответ был не нужен, я не хотел быть в данном случае передаточной инстанцией. Было ясно, что в Женеве будет сохраняться тупик. Делать здесь становилось нечего.
8 февраля пришла телеграмма из Москвы, чтоб я приехал 15 февраля. Зачем, не говорилось.