Обилие этих сведений, видимо, в какой-то мере действовало развращающе на американских участников переговоров. Кроме того, когда человек ежедневно сталкивается с огромными объемами секретных и несекретных данных, он постепенно неизбежно теряет из виду, о чем можно, а о чем нельзя говорить вслух.
У нас этим, кстати, часто грешил А. И. Микоян, за которым все время приходилось следить одному из его помощников, вырезая из пленок с записями его речей совершенно секретные цифры и иные данные, которыми он сыпал направо и налево.
То же самое нередко случалось и с американцами, любившими демонстрировать свою осведомленность.
Их у нас очень охотно слушали. Думаю, что это дорого стоило кое-кому из «двуногих» источников информации, причем в ЦРУ, наверное, и до сих пор гадают, как они провалились.
Что касается нас, то действовавшая в наших делегациях система, наверное, не очень позволяла американской разведке поживиться таким же способом. Наши военные эксперты никогда не работали с дипломатами в одном и том же помещении, чтобы их дискуссии не становились достоянием непосвященных. Поодиночке они с американцами никогда бесед не вели. Что касается дипломатов, они обычно не знали больше того, что было написано в директивах. Ведя переговоры о ракетах СС-20, я никогда не видел этой ракеты ни «живьем», ни даже на наших фотографиях. Уверен, что и Карпов в те времена не бывал ни на одной атомной подводной лодке, не залезал ни в одну шахтную пусковую установку, не летал ни на одном бомбардировщике. Принцип — ничего не говорить и не показывать дипломатам — соблюдался свято. Иногда он нарушался только самыми большими начальниками, да и то трудно было судить, насколько сказанное ими отражает всю полноту картины.
Порой военные, правда, давали мне, по моей просьбе, детализованную информацию, о которой просил Нитце. Я, разумеется, излагал ее со всем прилежанием и искренностью. Правда, потом мой пыл несколько ослаб, особенно после того, когда Нитце однажды, выслушав меня, спросил. «Это вам все рассказали ваши военные?» Я ответил утвердительно. «Знаете, — продолжал Нитце, — я вам дам один личный совет. Никогда не верьте военным на 100 процентов. Я был министром военно-морских сил. Даже министру они всегда норовят сказать лишь то, что им выгодно. Вам же они и подавно никогда не скажут всей правды».
Часть IV ГЕРМАНИЯ… НЕСПЕТАЯ ПЕСНЯ
Вверх по лестнице, ведущей вниз
17 февраля я явился в МИД СССР на прием к Э. А. Шеварднадзе. Сначала у нас шел разговор о Женеве, так как я привез с собой проект договора о ликвидации ракет средней дальности в Европе, подготовленный нашей делегацией. Передавая проект, я предложил внести его официально после XXVII съезда КПСС или во всяком случае после ответа президента Рейгана на план безъядерного мира М. С. Горбачева. Ответ этот, скорее всего, должен был быть отрицательным, поэтому внесение нашего проекта договора должно было бы увеличить давление на США и перечеркнуть рейгановские аргументы.
Вместе с тем я предложил подготовить все же договор не о сокращении ракет только в Европе, а придать ему глобальный характер. Идеей сокращений только в «европейской зоне» мы давно вредили сами себе. Поскольку одновременно мы соглашались с замораживанием наших ракет в Азии, было иллюзией полагать, что в отношении Азии нам удастся отделаться от американцев, японцев и китайцев заявлением, что мы не будем наращивать там количество своих ракет «Пионер», «если обстановка в этом районе существенно не изменится». Нас все равно заставили бы назвать цифры по этим ракетам в нашей азиатской части, а затем потребовали бы установления процедур контроля. Под сокращения и контроль в результате попал бы весь Советский Союз, а американцы могли бы иметь в США и в любом месте вне Западной Европы сколько угодно своих «Першинг-2» и крылатых ракет, да еще и маневрировать ими.