30 мая А. А. Бессмертных вылетал в Лиссабон для встречи в Дж. Бейкером в связи с «благословлением» договоренности по Анголе. Там вопрос о наших вооружениях в бригадах береговой обороны, морской пехоте и ракетных войсках стратегического назначения был утрясен окончательно на базе специального письма М. А. Моисеева, которое до того было выработано путем напряженных переговоров нашего посла по особым поручениям О. А. Гриневского и главы американской делегации на венских переговорах будущего директора ЦРУ посла Вулси.
19—20 июня проходила встреча министров иностранных дел стран СБСЕ в Берлине. Пожалуй, главным событием этой встречи стало принятие документа о чрезвычайных ситуациях. Впервые был создан механизм, позволяющий любому государству — члену СБСЕ прийти к заключению, что в другом государстве — участнике хельсинкского процесса возникла чрезвычайная ситуация. В этом случае к этому государству можно обратиться за разъяснениями, и если ответ его будет признан неудовлетворительным, то с помощью голосов еще 12 государств созвать заседание так называемых «старших должностных лиц» (то есть «высокопоставленных чиновников МИД») и рассмотреть на нем положение. Решений, правда, принять без согласия затронутого государства нельзя, так как продолжает действовать правило консенсуса. Но, конечно, созыв совещания для затронутого государства означал бы многое. В тот конкретный момент имелась в виду Югославия, но надо было думать и о том, что такое решение может быть применено в случае обострении внутренней обстановки и в Советском Союзе. По настоянию нашего министра в документе о чрезвычайных ситуациях поэтому был специально выделен принцип невмешательства во внутренние дела. Правда, по большому счету на согласованный механизм действий в случае чрезвычайной ситуации это влияло мало.
Было принято также заявление по Югославии. В общем, оно исходило из принципа сохранения территориальной целостности СФРЮ, хотя несло в себе многие моменты, позволявшие в случае нужды модифицировать эту позицию. Вызывало некоторое недоумение, что югославские представители не особенно возражали против этих слабых мест и дали согласие на принятие документа.
В кулуарах конференции вела активную работу делегация Словении во главе с министром иностранных дел Рупелом. Она агитировала за признание независимости Словении и установление с ней дипломатических отношений. Рупел, которого я встретил в один из дней конференции в рейхстаге, был доволен своими переговорами и настроен оптимистично. Ходил слух, что он был хорошо принят делегациями Австрии и Венгрии. Югославы намекали, что благосклонно к словенским надеждам относятся и немцы.
На заключительном заседании встречи министра не было. Он беседовал в кулуарах со своими коллегами и появился лишь в самом конце. Так что согласие на принятие документа по чрезвычайным ситуациям пришлось давать мне. Мне же пришлось отвечать на выступления скандинавских министров и Поддержавших их представителей других западноевропейских стран по поводу признания независимости прибалтийских государств, которые, как и в Париже, на заседание допущены не были и находились на трибуне для зрителей и печати. Одни в нашей делегации сочли, что ответ был слишком мягкий, другие — что слишком жесткий. Я же сказал, что это наш внутренний вопрос, который будет решаться в соответствии с конституционными порядками СССР.
После конференции, наконец, осуществился давнишний план о выступлении Г.-Д. Геншера и министра иностранных дел СССР перед одним из наших гарнизонов. Правда, он сильно трансформировался. Сначала выступление намечалось провести в нашей бригаде в Берлине-Карлхорсте. Там было подходящее для этого случая здание нашего клуба. Затем был поставлен с немецкой стороны вопрос об участии солдат бундесвера. После нашего согласия было выдвинуто предложение перенести все мероприятие в Потсдам, провести его как совместное в немецком помещении и под эгидой премьер-министра земли Бранденбург Штольпе.
Памятуя о высказывании Г. Гейне, что в Германии ничто не делается просто так и все детали имеют свой смысл, я мог бы предложить версию для объяснения каждого поворота в немецкой позиции. Но я также хорошо знал, что все эти версии по долгу службы будут отрицаться нашими немецкими коллегами. Да и какой смысл был копаться в этих деталях, учитывая «новый характер» наших отношений.