Тем не менее новый историк предпочтет феномены, которые не прошли через процесс обобщения, как это происходит с политическими материями. Он будет с жаром искать доинституциональные данные, сохранившие всю свежесть собственного своеобразия: все то, что сразу опознается как уникальное, никогда более не воспроизводившееся и не воспроизводимое. Именно поэтому современная историография особо интересуется теми экономическими и социальными феноменами, которые максимально приближены к повседневному существованию всех людей. Можно сказать, что это — экзистенциальные факты. Но экзистенциальное качество не присуще им самим по себе. Если их изолировать, то, как и в случае политических фактов, они приобретут отвлеченный характер, утратят свой смысл и цвет. Они могут существовать лишь в рамках собственной структуры. Правда, их гораздо труднее извлекать, и тем не менее политическая экономия без этого не обошлась, и ее строгие схемы по меньшей мере столь же механистичны, как и причинно-следственные цепочки историков-объективистов.
Среди материалов прошлого нынешняя историография прежде всего доверяет тем свидетельствам, ценность которых по определению была недоступна для современников, но весьма высока в глазах специалистов. В рассказах прошлого историка интересует то, что кажется современнику само собой разумеющимся, о чем говорить было бы глупостью. И вот почему: мир — или структура — характеризуется коллективными привычками, основным свойством которых является спонтанность. Они исчезают, когда исчезает эта спонтанность, и их отступление означает конец того мира, параметром которого они были. Историку, как человеку из другого мира, этот стихийный аспект прошлого представляется наиболее чуждым. Иными словами, существуют такие исторические данные, которые для современника являются естественными, а для историка, напротив, странными. Спонтанность уберегает их от недостатка, свойственного множеству документов, чьи авторы позируют для потомства, подтасовывают события, о которых рассказывают. Но историка интересует как раз то, о чем они проговариваются помимо своей воли!
Затем историку надо будет объяснить, каким образом эти реконструируемые им простые привычки характеризуют нравы той эпохи, для которой они были естественными и безотчетными. Ему следует психоанализировать документы, как Марк Блок и Люсьен Февр психоанализировали средневековые и ренессансные свидетельства, чтобы выявить свойственную этим периодам особую ментальность — ту самую, которая была незаметна современникам и кажется удивительной на наш взгляд.
На самом деле необходимость подобного психоанализа не ограничена определенным типом фактов: от нее не уходят ни политические, ни дипломатические, ни военные материалы. Когда факт предстает как стихийная привычка, которая уже таковой не является, он перестает быть лабораторным образчиком и снова включается в общую структуру. В таком понимании факт обладает безоговорочной ценностью, по крайней мере в качестве рабочего инструмента исторической реконструкции. Его можно определить как элемент ушедшей структуры, которой уже нет в структуре наблюдателя, в настоящем историка.
Отсюда следует, что существует только компаративная История, которая представляет собой сравнение двух структур, остающихся внешними по отношению друг к другу. Из настоящего мы погружаемся в прошлое, но также поднимаемся из прошлого в настоящее.
Современник обладает естественным чувством своей Истории ровно так же, как самосознанием: он не представляет себе ее со всей ясностью и не испытывает в том нужды. Именно поэтому научная история возникла так поздно; именно поэтому она так долго определялась с методами и целями; именно поэтому она сперва обратилась к древней истории. Всегда проще отыскать другого, даже если изображается он весьма неловко, даже если потом, в силу последовавшей за первоначальным удивлением реакции, его инаковость подгоняется под усредненный прототип классицистического человека.