Традиционный топор не был взаимозаменяем с другим топором, позволявшим решать те же практические задачи. Даже если последний оказывался технически более совершенен, он не мог немедленно войти в употребление: этому сопротивлялась среда. Для того чтобы быть воспринятой, техника более высокого уровня должна была усвоить форму более примитивного инструментария, который ей предстояло заместить. Один предмет содержал в себе и технику, и форму — форма принадлежала к его внутренней части. Цивилизацию определяла привязанность к той или иной форме, которая придавала единый стиль всем техническим изменениям, — или, соответственно, отторжение иных форм, присущих другим цивилизациям.
Повседневное существование людей протекало тогда в мире различий. Именно поэтому у них не было истории, память сохраняла только анналы и эпопеи, причем нередко в литургических или сакральных целях. Люди не испытывали потребности в осознании различий, среди которых жили. Эта доисторическая по своему происхождению ментальность продолжала существовать и в исторические эпохи, но тексты (по крайней мере, высшие формы самовыражения) обходили ее молчанием. Действительно, писатели и художники тех эпох стремились уйти от различий, создать общечеловеческий тип, который сможет выйти за их рамки: именно это мы называем классицизмом. Я не думаю, что это исключительно западноевропейский феномен: существует и восточный классицизм. Его цель — утверждение единства по ту сторону различий, которыми исполнен мир. Вплоть до ментальной революции XVIII–XIX веков искусство и мысль всегда в большей или меньшей степени оставались классицистическими и казались изолированными от Истории, чуждыми общедоступному ощущению различий. В некоторые периоды этому чувству удавалось прорваться сквозь классицистические отвлеченности, но его тут же искореняли как проявление варварских эмоций.
Классицизм — художественный и литературный канон тех обществ, чье повседневное существование протекает в мире разлиний. Этот мир исчез в XIX столетии: по крайней мере, он перестал быть миром уникальных и дружественных форм.
С этого момента нет более топора определенной формы, который представляет собой совсем иной предмет, нежели этот выполненный в другом стиле псевдотопор. Теперь существует один-единственный топор, определяемый своей функцией рубящего инструмента. Он может иметь разный в зависимости от технического назначения вид, но различие его форм стало второстепенной декоративной деталью. Топор может быть красив или некрасив: все равно это топор. В этот цивилизационный момент форма, которая когда-то была внутренней частью предмета, становится ему посторонней, внешней, поверхностным достоинством, не затрагивающим его природу: предметы опознаются по их практическому назначению. Мы так привычны к этому способу виденья, что не можем представить себе неслыханное значение этой ментальной революции. Великое изменение, которое определяет современный мир, состоит не в техническом развитии, а в определяющей и деспотической роли техники в обозначении предметов. По сути, предметов более не существует, есть лишь производные от идеального прототипа, определяемого через функцию. Предметов не существует, одни технические функции. Топоров не существует, есть только рубящий инструмент. В конечном счете новый, отвлеченный технологический словарь вытеснит живые имена конкретных предметов.
В отличие от цивилизаций прошлого, наша цивилизация более не основана на конститутивном своеобразии. Даже сравнение с ними невозможно, поскольку древние цивилизации сосуществовали со множеством разных стилей. У нас более нет цивилизаций во множественном числе; мы тяготеем к одному общему и отвлеченному типу, который обычно именуется «современной цивилизацией» и характеризуется техническим единообразием как в Токио, так и в Сан-Франциско или в Париже. Возможно (да так и происходит), что это единообразие не сможет полностью подчинить себе нравы и уничтожить традиционные элементы различия. Противодействие технической стандартизации со стороны инерционного прошлого — суть современной истории. Это не мешает технократическому идеалу проникать в самых ходовые представления о жизни. Какими бы ни были наши личные реакции, наша ностальгия по более осязаемому и уникальному прошлому, нам не отделаться от закостенелой привычки судить о предметах по их функции, а не по форме. А ведь важен именно способ восприятия вещей.