Я привожу этот анекдот для того, чтобы еще раз подчеркнуть важность апологетического направления, подталкивающего к реабилитации старой доброй Франции и ностальгии по ней тех, кто стремится сохранить свою особую историю.
Теперь посмотрим (как только что постарались сделать по поводу революционного марксизма), к какому отношению к Истории приводит консервативное направление.
Как и марксизм, оно начинает с конкретного, жизненного опыта, но не перестает от него удаляться: точнее сказать, резко отходит от него, миновав промежуточные фазы. Переход от частной к общей истории отсутствует: его роль могла бы сыграть региональная история, как это произошло в Англии, где видное место занимают региональные биографии и монографии. Мы знаем, как обстояло дело во Франции. Консервативная публика больших городов не любит ни региональной истории, ни монографий, и знающие ее вкус издатели остерегаются этого жанра. Буржуа предпочитает событийную политическую историю и, если отвлечься от романтического и живописного аспекта, ищет в ней истолкование механики произошедшего, которая обретается им в «Истории Франции», «Истории двух народов» и «Наполеоне» Бенвиля.
Прежде всего это история политическая. Но могла бы быть экономической и остаться такой же. Составляющие ее данные — уже не единичные, конкретные факты, в них всегда присутствует значительная доля обобщения.
Возьмем один пример. У вас есть два способа исследовать историческое движение: скажем, коммунистическую партию. Можно было бы на основании ее архивов «составить историю» партии, описав сперва объединяющие ее принципы организации, которые обеспечивают ей политическое существование (т. е. институции), и решения, принимаемые этими институциями (т. е. политику). Так пишется институциональная и политическая история. Но можно с помощью свидетельств, которые намного трудней собрать и интерпретировать, попытаться определить, чем коммунист отличается от других активистов в плане восприимчивости, частного и общественного поведения. Так пишется история нравов.
В первом случае предметом Истории является некая архитектура, человеческие элементы, которые утратили свою индивидуальность. Во втором случае историка захватывают именно человеческие особенности. Стоит признать, что найти такую особость нелегко, она быстро утрачивает первоначальную свежесть. То, что в истоке уникально, не удерживается, и сохраняющиеся феномены укореняются в памяти и сознании людей, лишь утрачивая часть первоначальной оригинальности.
Консервативный историзм с полным безразличием отвергает уникальный характер нравов, чтобы заняться общим характером институтов и политики. Индивидуум сохраняется только в качестве образца, великого человека: Александр, Людовик XIV или Наполеон.
Это ограничение в выборе предмета — одно из первых условий жанра, воспринятых такими серьезными историками, как Бенвиль, или такими посредственными вульгаризаторами, как Огюст Байи. И те и другие привносят в свои труды элемент живописности, анахронически отсылая к современному характеру описываемой эпохи; тем самым реализуется второе условие жанра: между временами нет никакой разницы.