«Господь спас Орлеан, а затем и все государство столь необычайным образом, что за исключением Священного Писания не найти более исключительных примеров, чем тот, что предстал тогда перед глазами всей Европы».
Это уникальное явление, достойное Ветхого Завета, когда Господь напрямую говорил с людьми. Трудно найти лучший способ подчеркнуть сакральный характер этого события. Однако отцу Даниэлю приходится объясняться, почти извиняться, поскольку просвещенное мнение — здесь уже можно употребить этот термин, не впадая в чрезмерный анахронизм, — восстает против чудес, милых сердцу более широкой популярной аудитории. «Тем, кого отпугивает одно наименование чуда, как мне кажется, будет затруднительно вообразить себе другие принципы, которые позволили бы обнаружить причины этой череды исключительных и достаточно многочисленных событий, о которых пойдет речь». Автор обращается к свидетельствам современников. Их, «как мне представляется, достаточно, чтобы рассеять пустые домыслы иных людей [которые еще считается нужным опровергать в конце XVII века. — Ф. А.], которые безо всяких на то оснований уверяют, что это была хитрость французских полководцев, которые доставили деву ко двору и объявили ее чудотворицей, чтобы поразить воображение народа и упавшего духом короля». Отец Даниэль не испытывает сомнений и не отступает перед сверхъестественным. «Я не боюсь показаться слишком легковерным в глазах людей благоразумных, представляя это памятное событие нашей Истории таким, каким его сообщают самые надежные памятники того времени, когда оно произошло». После всех этих (отнюдь не лишних) предосторожностей он начинает повествование, практически полностью следуя за традиционной версией — видения, «узнавание» в Шиноне, чудо с мечом, особенно неудобоваримое для людей конца XVII века: «Его отчистили от ржавчины и отдали ей». Чудесное избавление от ржавчины отец Даниэль все-таки опускает! Тем не менее пылкий и эмоциональный тон, которым рассказывается история Жанны, становится сухим, когда дело доходит до суда, описываемого, впрочем, по рукописным документам. Он ни разу не дает слова Жанне, воздерживается от комментариев и суждений и заканчивает просто: «Она заново отреклась, исповедовалась доминиканцу, причастилась и была сожжена на старом рынке. Вот так все и произошло». Замешательство отца Даниэля именно перед этим эпизодом, ныне ставшим самым драматическим и знаменитым во всей истории Жанны, — характерная особенность восприятия того времени.
В середине XVIII века история Жанны остается на своем месте, не подвергаясь коренным изменениям, но преломляясь в соответствии с требованиями эпохи. Продолжатель аббата Велли подробно останавливается на этом эпизоде. С гордостью и волнением он узнает в нем одно из особых мгновений, когда вся нация объединяется ради спасения родины: это практически его собственные выражения. Французы тогда «собрались с силами, услышав клич умирающей родины… все части монархии постепенно сблизились, скрепились и объединились крепче, чем прежде, во имя общего национального действия. Это неопровержимая истина: восстановление Карла VII на наследственном престоле стало делом нации». «При этом сильнейшем потрясении королевство возродилось как бы из самого себя».
Наш автор с большим подъемом излагает историю Жанны. Сверхъестественный элемент не замалчивается, как у Боссюэ, но предстает в традиционном, хотя и рационализированном варианте: каждое чудо получает естественное объяснение — притянутое за уши, но обсуждаемое совершенно серьезно, без иронии и глумления.
Жанна «была совершенно уверена, что предназначена Господом к спасению родины». «Она обладала всеми добродетелями, доступными простой душе: совестливостью, благочестием, искренностью, великодушием, отвагой». Она крестьянка, а это эпоха повального увлечения всем, что связано с землей: «Сельская жизнь укрепила ее от природы выносливое тело». Наш автор — один из первых среди старых историков, кто отмечает такую особенность ее интимной жизни: «Она имела лишь внешнее обличие своего пола, не испытывая немочи, которые обуславливают его слабость». И, будучи более предшественников искушен в психиатрическом анализе, он так объясняет визионерский энтузиазм: «Таковое расположение органов не могло не умножить активную силу ее воображения». Этот тон отсылает уже не к XVII, но к XIX веку. Однако склонность к рациональным интерпретациям не воздействует на изложение фактов. Напротив, поскольку автор не верит в сверхъестественные силы, то без всякого замешательства готов предоставить им действовать, отчасти для того, чтобы избежать анахронизма и сохранить присущий середине XV века колорит, отчасти потому, что эта история сама по себе хороша и трогательна: «Перед тем как продолжить рассказ о событиях, связанных с этой необычайной девушкой, стоит предупредить читателей сообразовываться лишь с собственным разумом по поводу того, как обо всем этом стоит судить». Речь не об их оценке, а о понимании. «Мы ограничимся простым изложением достоверных фактов. Для нас, более образованных и просвещенных, чем наши легковерные предки, многие чудеса перестали быть загадкой. Чрезмерная рассудительность убивает энтузиазм. Перенесемся на некоторое время в XV век [подчеркнем эту фразу, которая предвещает новое, современное понимание Истории. — Ф. А.]. Речь не о том, что мы думаем об откровениях Жанны д’Арк, но о мнении наших предков, ибо именно это мнение произвело тот поразительный переворот, который мы сейчас представим». Далее идет традиционный рассказ, всегда один и тот же, но сопровождаемый новым комментарием. Если Жанна в Шиноне смогла узнать дофина, то потому, что видела его портреты, изображения на монетах и «знала его внешний вид». Здесь есть и чудо с мечом: «Однако было бы ложной сдержанностью, по примеру некоторых наших историков, оставить этому происшествию обличие трагедии, способное убедить читателей». На самом деле все просто: по пути в Шинон Жанна побывала во Фьербуа и зашла в церковь, и, «всегда повинуясь откровениям, которые, как она считала, ей ниспосланы, она, возможно, положила меч на могилу рыцаря, как бы его освящая». Из успехов Жанны в Орлеане и в Реймсе автор извлекает мораль: «По слову этой удивительной девушки было задумано дело, противоречащее всем правилам человеческого благоразумия. Можно утверждать, что в этот момент Жанна д’Арк решила судьбу Карла. Если бы он потерпел неудачу, то безоговорочно пропал бы. Именно так непостижимое провидение порой показывает ничтожество всех наших политических расчетов простотой тех средств, которые оно употребляет для их разрушения». Иначе говоря, автор — не вольнодумец, он верит в воздействие Провидения на человеческое существование, но идея чуда его отталкивает.