В отличие от своих предшественников, продолжатель Велли подробно останавливается на суде и казни. В этой части его труд действительно оригинален. Он не довольствуется более ранними компиляциями, которые молчат на эту тему, но обращается к первоисточникам, к хранившимся в Королевской библиотеке материалам процесса. Если я не ошибаюсь, то это одно из первых (до Мишле) изложений, близко следующее за документальными свидетельствами. Ответы Жанны цитируются дословно и набраны курсивом: автор взволнован. Он упрекает Мезере, наиболее полно рассказавшего об этих событиях в XVII веке, в том, что тот не передал «ужас» Жанны перед смертью — человеческую черту, которая облагораживает, а отнюдь не принижает героиню. Он рассказывает о казни, о крике Жанны посреди языков пламени. «Все с изумлением увидели, что сердце ее осталось нетронутым, но удивляться нечему, если принять во внимание расположение костра и замешательство палача». Все то же желание сохранить все элементы традиционной версии и найти им естественные объяснения. Так, «несчастная Жанна д’Арк должна была стать жертвой варварского века».
В истории 1767 года аббат Мило бережно воспроизводит эпизод с Жанной, столь же рационализированный, как у аббата Велли. Он подчеркивает, что ответственность лежит на извращении религии. Со времен Филиппа Августа «христианство мало похоже на самое себя». Что касается эпохи Людовика Святого, то «можно ли представить себе что-либо более ужасное, нежели состояние, в котором находилось тогда человечество». Поэтому Жанна оказалась жертвой «жестоких теологов» и суд над ней «соответствовал гению Инквизиции».
«Если бы Франция была тогда достаточно рассудительна, чтобы не поверить ее [Жанны] видениям, то быть бы ей под чужеземным игом. Однако, обладай она более просвещенным разумом, тогда, возможно, удалось бы избежать тех ошибок и несчастий, которые сделали необходимым подобное средство».
В «Истории французского патриотизма» (1769) Россель секуляризует Жанну, уже национализированную Велли. Одного патриотизма достаточно для объяснения всего того, что ранее считалось сверхъестественным: «Она считала себя провидицей, но на самом деле была патриоткой. Она пустилась в путь, исполненная патриотического энтузиазма, который и тогда, и долгое время после считался божественным вдохновением». «Вот и вся загадка этого уникального происшествия, в котором народ видел колдовство и чародейство, верующие — чудо, мыслители — удачную уловку двора… Наш век с куда большим основанием видит в нем лишь редкостное и необычайное, но естественное следствие патриотизма». Вспомним здесь слова Мишле: «Да, с точки зрения религии и отчизны Жанна д’Арк была святой».