Галерея Рабютена, кузена госпожи де Севинье, сформировалась между 1666 годом, когда он вышел из Бастилии после скандала с «Любовной историей галлов», и 1682 годом, когда ему было позволено покинуть родовой замок в Бургундии и вернуться ко двору. Рабютен обладал куда меньшей систематичностью и исторической любознательностью, нежели бывший королевский казначей, сеньор де Борегар. Его портретное собрание имеет гораздо менее методический характер. Тем не менее изображения тематически распределены по трем залам: полководцы, короли и знаменитости, знаменитые женщины начиная с Агнесс Сорель.
Это последняя историческая галерея вплоть до появления аналогичного предприятия уже при Луи-Филиппе. Сперва исчезает мода на современный портрет в том виде, в каком она существовала в XVI веке, затем на ретроспективный портрет, свойственная первой половине XVII века и свидетельствовавшая об особом чувстве Истории.
Перед тем как закончить с историческими портретами попытаемся сопоставить изображения исторических лиц и выявить их относительную популярность в начале XVI века.
Для всех коллекционеров портретов история начинается приблизительно в один и тот же период. Если вынести за скобки мало осведомленного об Истории Франции Джовио, то Борегар и Рабютен оба начинают с первых Валуа: первый — с правления Филиппа VI, второй — с Агнесс Сорель и дю Геклена. Ришелье заходит чуть дальше, без сомнения поддавшись соблазну включить Сугерия; но из 25 портретов лишь два отсылают к эпохе до первых Валуа.
Приход к власти Валуа и период около 1400 года становятся началом приближенной Истории, за пределы которой выходить нет надобности. Это живая история, существующая в рамках устной традиции, на которую часто ссылаются в политических и частных беседах. Еще в XVIII столетии Вольтер противопоставлял ее более ранним эпохам, изучение которых он считал бесполезным: «Мне кажется, что желающие с толком провести время не станут тратить жизнь на увлечение древними баснями. Я хочу, чтобы молодой человек, слегка познакомившись с давними временами, начал всерьез изучать историю с того момента, когда она становится для нас действительно интересна, то есть где-то с конца XV века».
Эта приближенная, устная и иконографическая история, «новейшая» для той эпохи, отличается от истории ученой, книжной, бесконечно компилятивной. У них разные отправные точки: для литературной Истории Франции — Фарамон, для приближенной Истории — Валуа. Здесь стоит вернуться к тому, что было сказано по поводу настоящего, длившегося от Франциска I до Генриха III, и о современности Генриха IV, символизируемой конным портретом первого Бурбона над камином в замке Борегар. XVII век не обладал ощущением — по крайней мере, непосредственным ощущением — непрерывной исторической длительности, которое, напротив, было чрезвычайно сильно в Средние века, когда существовала лишь всеобщая История, ведущая отсчет от сотворения мира. В этом смысле исторический труд Боссюэ исключителен и анахронистичен — то ли отголосок Средневековья, то ли слишком ранний предвестник провиденциализма Жозефа де Местра. В XVII столетии люди жили не в единой истории, а во многих отдельных исторических комплексах, каждый из которых имел свою точку отсчета и систему координат: История Франции — приближенная История, начинающаяся с Валуа — актуальная История, в XVI веке начинающаяся с Франциска I, в первой половине XVII века — с Генриха IV и для XVIII века — с Людовика XIV: набор автономных временных блоков.
Между галереями Джовио и Борегар существуют безусловные параллели. Конечно, Джовио не знал Истории Франции и представлял себе ее королей лишь начиная с Карла VIII. Однако и у Джовио, и в Борегаре немало общих итальянских, испанских, турецких и берберских имен. Похоже, что столь многочисленные в списке Джовио персонажи итало-испано-турецкого Средиземноморья XV–XVI веков сохраняли достаточную актуальность и в начале XVII столетия, чтобы заинтересовать Ардье и предопределить его выбор: оттоманские султаны, Тамерлан, Савонарола, Цезарь Борджиа, Христофор Колумб, Гонсало де Кордова, герцог Альба… Напротив, к эпохе Рабютена все это уже мертвая история. В его галерее есть лишь один итальянец из списка Джовио — Пикколомини (которого нет в Борегаре) и один испанец — герцог Альба. Фигурировавшие и у Джовио, и в Борегаре турецкие султаны, берберские властители и Скандербег не попали на стены галереи Рабютена. Средиземноморский космополитизм уже не был живым чувством среди любителей иконографии: он сохранялся лишь в собраниях гравюр экзотических нарядов.