Напротив, когда мы выходим за пределы средиземноморского мира, описания утрачивают свою красочность и живость. Приключения инки или сенегальца ничем не отличаются от тех, которые выпадают на долю француза и христианина Полександра.
Если близость берберского Средиземноморья подпитывала любопытство к живописным и непривычным деталям, то удаленность трансатлантического континента способствовала, скорее, актуализации общего места «золотого века», края Утопии, чья изоляция предохраняет его от разлагающего воздействия Истории. Этот мотив есть уже у Томаса Мора, позднее он перейдет в философию XVIII века. «У нас есть храмы, — заявляет в «Полександре» инка, — в которых мы поклоняемся живому Богу столь же истово, как и в Испании [это уже первобытная революция, без священников и церквей, необходимость в которых возникла вследствие упадка, — но если бы было можно без них обойтись! — Ф. А.]. У нас есть города, устроенные намного лучше ваших». Изобилие: «Всего, что необходимо для жизни, у нас в изобилии». «Каждый довольствуется малым», а потому нет ни побоищ, ни грабежей, ни войн. Это патриархальное состояние долго поддерживалось за счет счастливого неведения мореплавания: «Отказ [от мореходства] лишил нас возможности развратиться от соприкосновения с чужими нравами». Это мирное счастье было разрушено при появлении испанцев, которые «выставляли нас варварами, дикарями, монстрами… людьми, лишенными разума, законов, порядка, просвещения и, что всего хуже, добродетелей».
В Америке нет дикарей: варварство индейцев — выдумка испанцев, тем самым оправдывавших свои грабежи. Сокровища их королей должны считаться нажитыми дурным путем, а потому французские (бретонские) или турецкие корсары имеют право отбирать их силой.
Ничего первобытного или дикарского нет и в образах негров. В «Полександре» 1641 года значительное место отведено Западной Африке: королевствам Томбер (скорей всего, Тимбукту), Сенегал, Гвинея, Бенин, Конго…
Гомбервиль очень редко упоминает о цвете кожи их жителей, и то в исключительных случаях и ради того, чтобы сделать некоторые нравственные заключения. Альманзор, «властитель Сенегала», выделяется «прокопченным цветом кожи, всклокоченными волосами, маленькими глазами и непропорциональными чертами лица». Все эти характеристики Полександр перечисляет, глядя на портрет — портрет сенегальского негра в XVII веке! — и они позволяют ему «судить, насколько жесток» этот Альманзор. Речь идет о свойствах характера, а не о расовых признаках: Гомбервиль совершенно безразличен к вопросам расы и цвета кожи.
К тому же все эти негритянские короли живут по образу и подобию европейских государей и благородного сословия. Так, сенегальскому принцу Забаиму «еще не исполнилось восемнадцати лет, когда стремление к славе и желание повидать чужие страны заставили его покинуть свое королевство. Он отправился в плавание с подобающей его положению свитой. Пробыв некоторое время при дворе короля Гвинеи, он затем посетил Бенин и, наконец, Конго». Отметим, что именно таков порядок африканских государств, если продвигаться в сторону экватора: Гомбервиль знал географию.
Король Конго — Альманзор, «самый суровый и ревнивый властитель во всем мире». Хотя его дворец покрыт соломой, его «кабинет» ничем не отличается от кабинета европейского монарха. Забаим влюбляется в его дочь и, чтобы приблизиться к ней, переодевается в женское платье — если быть точным, выдает себя за принцессу Гвинеи. Будучи разоблачен, он должен пройти через обычные испытания, выпадающие на долю благородного героя, оказавшегося в этой классической ситуации, то есть стать победителем рыцарского турнира. Но поскольку мы находимся в черной Африке, то ему надо еще сразиться со львами на официальной арене Конго (экзотика дополняется воспоминаниями о римской античности). Естественно, отвага Забаима обеспечивает ему победу и смягчает гнев Альманзора. Влюбленных соединяет браком «верховный жрец богов Конго». Все это смахивает на Египет из моцартовской «Волшебной флейты», которая появится веком позже, но вполне естественно, что музыкальный театр сохраняет эту склонность к анахронизму, давно исчезнувшую из литературы.
Когда Полександр повествует о своей жизни при дворе Генриха II и Екатерины Медичи, ему прекрасно известно о разгуле насилия и страстей, ровно так же как Гомбервилю — о разнице между негром и дворянином. Но даже если несчастья этого смутного времени упоминаются в общих выражениях, в формулировках историка, то они не проникают внутрь повествования и не влияют на романтические отношения Полександра, Олимпии и фаворита датского короля. Действие не нуждается именно в этом фоне и может быть приспособлено к любой декорации.