Все шло своим чередом, как вдруг нас вызвали в штаб экспедиции и сказали, чтобы мы через час уже были готовы к отправлению в Ольховку. Там штаб Нижне-Волжского управления строительства дороги. Там нас ждут не дождутся.
И вот мы едем в сторону Сталинграда. А там, в той стороне, все больше накаляется обстановка. Мария и Наталка едут в кабине. А в кузове человек двадцать инженеров и техников, и я сними. Небо серое, и солнце где-то там, далеко-далеко от земли. А тут метель. Метет, вовсю метет. Так что мы отворачиваемся, прячемся в воротники своих пальтишек, — ни у кого нет зимних. Это только Марии удалось получить на базе черный, рыжего крашеного меха, с густейшим воротником полушубок. В нем больная Наталка. У нее пневмония. Так сказал врач. И, конечно, лучше бы не ехать Марии с ней, остаться.
Машина ковыляет с ухаба на ухаб. Дорогу перемело. Перемело так, что она утыкается своим разгоряченным лбом в бугор снега, все выскакивают и начинают разгребать. Я тоже принимаю участие, а заодно встречаюсь с Марией.
— Как дела? Как Наташка?
— Ничего, все хорошо... — Она улыбается через стекло. На нем прилипший сухой мелкий снег. Мария, как в кружевах. — Как ты? Озяб?
— Я? (будто еще кто-то кроме меня есть, кого она может так спрашивать). Что ты... — И поскорей отворачиваюсь, чтобы она не заметила моих губ, они не очень послушны.
Дорога все хуже и хуже. Степь. Тут ветер хозяин, метет, как дворник, справа налево и слева направо. Подымает такую снежную пылищу, что неба давно уже не видно. И, наверно, поэтому темнеет быстрее, чем надо бы, а мы всего отъехали, дай бог, полпути, и уже каждому ясно, нам не добраться до Ольховки. Придется где-то заночевать. Где? А машина все чаще и чаще останавливается, и мои попутчики чаще и чаще вылезают из кузова, и из чувства солидарности вылезаю и я, хотя проку от меня по-прежнему мало. И еще раз встали, посреди степи. Встали прочно, будто приехали, и уже почти ночь. Ничего не видно ни впереди, ни позади, ни вправо, а влево, как волчьи глаза, краснеют огоньки. До них далеко, километр, а то и больше, но они есть. Они есть! И все, сколько нас было в кузове, все устремляются к ним, даже шофер бежит туда, и остаемся только мы: Наталка, Мария и я.
— Может, заночуем в машине? — говорит Мария, когда становится уже совершенно ясно, что о нас позабыли.
— В машине нельзя, — говорю я, — замерзнем. Надо идти.
И мы идем. Впереди я, с рюкзаком на спине, за мной Мария с Наталкой на руках. Наталка притихла, ребенок, а понимает, плакать не следует. Тут уж слезами не поможешь, хоть и холодно ей и страшно. Тьма вокруг. И только огоньки впереди. Огоньки... Они до тех пор служат человеку, пока он жив. Без них бы он давно пропал. Милые уютные короленковские огоньки...
Вначале мы шли по следам, но вскоре потеряли их и побрели по целине. Прямо так, не отрывая от огоньков взгляда. А снега по пояс, одну ногу вытащишь, потом другую, а то еще и в какую яму ввалишься. Мне что, у меня руки свободные, хуже Марии. У нее Наталка. Вместе летят. И Наталка уже плачет. А огоньки как были далеко, так и светят оттуда.
— Подожди, — сказал я, — давай сделаем так. — И я достал из рюкзака единственную нашу роскошь — простыню. — Клади мне на спину Наталку. Не плачь, Натала, не плачь. Сейчас хорошо будет. — Мы привязали ее к моей спине простыней. И пошли дальше. Мария впереди, я за ней, и за моей спиной Наталка. — Ну, как, доча, хорошо? Хорошо тебе?
— Ага, хорошо... — тонюсенький голос над ухом.
— Ну вот, и мне хорошо.
А мне и на самом деле хорошо: Марии легче, Наталке лучше, чего же еще.
Снег и темень. Темень и снег. И в памяти всплывают строчки: «Мы с тобой до светлого порога непременно, Маня, добредем!» — это из одного моего стихотворения, которое я написал еще в тайге, в год нашей любви. «Нас с тобой на жизнь венчали ели. Нас на жизнь мороз благословил!» — это оттуда же. Ползу по снегу, к тому же морозец, и вот вспомнилось. В тайге был снег, и тут снег, там до пояса, и тут до пояса. Там вечерняя темень, и тут не светлее, там добирались в такую темень до дома, и тут ползу к дому. «Непременно, Маня, добредем... До светлого порога...» Снег всюду: в рукавах, в сапогах, на груди, и туда попал, пробился через мой вечный демисезон. А с лица льет. Лицу жарко. Оно пылает, его впору охлаждать снегом, но мерзнут руки... Черт, как мерзнут руки! Но не всегда же будет так, когда-то придет и конец этому плаванию в снегах, и мы переступим светлый порог. Но хороши сотруднички, товарищи по работе, коллеги. Взяли и умотали, да поскорей. А как же, там тепло, сухо, светло, молочко есть. Чего же еще? Впрочем, они проектировщики. Изыскатели бы так не поступили. Те настоящие ребята. Ну, ни черта, и мы будем в тепле, в сухом, и молочко будем пить. Только надо еще побарахтаться в снегу.