— Ну, как там, Натала, как?
— Мне хорошо.
— Молодец! Скоро придем.
И верно, огоньки уже близко, — то были кучкой, а теперь растягиваются. А один огонек все ближе, ближе.
Но вот и дверь. В сенях темно. Я шарю, Мария шарит. Еще дверь. Теперь и светло, и тепло, и сухо. Большая комната. Меж окон длинный стол, лавки по стенам, портрет Сталина, телефон с ручкой, чтобы покрутить, прежде чем начнешь разговор. От стола подымается высокий старик. И только тут я начинаю понимать, что мы ввалились не в жилой дом, а в какую-то контору. Но старик не гонит нас, хороший старик, приветливый, приглашает войти, помогает развязать простыню, — узел намок и смерзся, — не развязать. Тогда он вынимает Наталку, и освобожденная простыня падает кольцом к моим ногам. «Жива ли?» — спрашивает дед Наталку и несет ее к круглой печке.
— Вот и добрались до светлого порога, — говорю я Марии.
— Нельзя ли молока достать? — оттаивая возле печки, спрашивает она, никак не связывая эту строчку с тем далеким, что было в тайге.
— Что ты, милая, какое у нас молоко, — отвечает старик.
— Но тут же деревня?
— Совхоз, милая. «Первое мая», животноводческий. Да вот беда, кормов нету. Мужиков всех позабирали на войну, ну, кормов-то и не запасли. Сколь уж подохло скотины, не счесть. Вот завтра, погляди, комиссия пойдет актировать, голов пятьдесят, не меньше, поволокут в поле, в яму. Тут волков одних наманили, страсть божья. Попейте кипяточку, если желаете...
Мы пьем чистый кипяток, греемся, а потом ложимся спать на полу.
Утро было морозное, но тихое. Метель поулеглась. Свежий снег сверкал, как новенький, скрипел под ногами. Дышалось легко и шагалось легко по утоптанной дорожке. Это нам ее пробили наши. милые коллеги. Они прошли первыми, ну, а мы в хвосте за ними. И Наталка бежит в стареньких, но еще крепких валеночках. Их Мария добыла за двадцать пачек папирос. Весь мой табачный паек вбухала. Я на нее налетал, как коршун на куропатку, но дело было сделано — и не сдирать же мне с Наталкиных ног эти валенки и не бежать же на рынок, чтобы обменять их на папиросы. Пришлось «стрелять». Но зато Наталка топотит в валенках по снегу. И теперь нам «бара-бир», как говорят в таких случаях изыскатели. И молодец Мария, а я эгоистик. Да, эгоистик. Но курить-то хочется!
Машина на полном ходу. Только нас не хватает. Но вот и мы.
Все рады. Голоса у всех звонкие, добрые, юные. Степь бескрайняя, вся в чистом снегу, как незамутненная совесть моих попутчиков. Мотор гудит. Колеса буксуют. Ни с места. Но вот еще усилие и — вперед, вперед! И уже ветер в лицо, хотя тут же и стихает, машина предпочитает идти ни шатко ни валко, переваливаясь с боку на бок, как утка. Но идет, идет, медленно, но верно. Мария с Наталкой в кабине. Я, как и полагается, в кузове, но в полушубке. Мне тепло, то есть настолько, что я совсем не чувствую мороза. Спасибо тому, кто сшил полушубок и кто дал! Вечная благодарность овце, отдавшей для человека жизнь. Все хорошо! Все отлично! Машина ползет, останавливается. Дальше ползет, и к вечеру мы в Ольховке.
Тусклые кое-где огоньки. Это там, где еще не спят. А так-то она уже спит, долгожданная, милая Ольховка! Кто тебя основал среди степи? Какой переселенец? Ни реки, ни леса. Чем уж так ему понравилось это степное, ровное, как доска, место? Неужели ничего получше он не мог выбрать? Впрочем, я к нему не в претензии. Я даже благодарен ему, еще бы, ведь он мог и в другом месте, подальше, основать ее, и тогда нам пришлось бы еще качаться и качаться. А теперь мы дома. Слава тебе, неизвестный переселенец! Видно, крепко тебе досталось от жизни, если сюда умотал. Но как бы то ни было, мы дома. Не успели остановиться посреди площади, как к нам подбежал в белом полушубке, в меховой шапке, в валенках какой-то дядя, вскочил на подножку рядом с шофером и стал развозить нас по домам. Одного сюда, другого туда, нас в этот дом.
Дом чистенький, с крашеными полами, с геранью, с теплом и настороженной хозяйкой.
Да, хозяйка не бросается нам навстречу с распростертыми объятиями, но мы и не ждем, мы привыкли к таким встречам. Так что если есть еще какое чувство собственного достоинства, то надо подальше его запрятать, скажем, в задний карман, чтобы и не думало высовываться.
И побольше благодарности в глазах, — не выгнали, и спасибо. «Спасибо! Спасибо!» — говорим мы и, как китайские болванчики, кланяемся. И побольше привета в улыбке, тем более что хозяйка, не шелохнувшись, стоит в проеме дверей, сложив на груди руки, и, не улыбаясь, замкнуто рассматривает нас, стоящих в прихожей с чемоданом и рюкзаком. Как хорошо, что у нас мало вещей, а то завалили бы всю прихожую.