— Это что, все и вещи у вас? — наконец разжимает рот хозяйка.
— Да, все тут, — радостно отвечает Мария. И я вижу, как на лице у хозяйки появляется гримаса презрения. И впервые собственным опытом начинаю постигать, как унизительна бедность. Это же, верно, почувствовала и Мария, потому что тут же еще более радостно восклицает: «У нас есть орехи!» — и лезет в чемодан. Доброй половины там уже нет — подкармливаемся. Они очень питательны, вкусны, полезны. Они здорово помогли Наталке, когда она схватила двухстороннее. На всякий крайний бережем... Как видно, Мария решила, что такой крайний наступил — наполняет горой тарелку и щедро предлагает хозяйке.
— Что это? — недоверчиво, все еще с презрительной гримасой, спрашивает хозяйка.
— Грецкие орехи. Ядра. Кушайте, вкусно.
— Какие?
— Грецкие.
— Впервые слышу... — Хозяйка нерешительно берет одно ядрышко, жует его, и вдруг лицо ее светлеет, и уже нет презрения, его сменило изумление. — Васька! — зовет она сына, и из-за ее спины высовывается мальчуган. — Нако, — и протягивает ему горсть. — Ну, чего же вы стоите? Проходите. Сейчас самовар поставлю. Тебя как зовут-то?
— Наташа, — отвечает Наталка и доверчиво улыбается.
— Проходи, Наташенька, проходи, милая.
И Наталка проходит и бежит к мордатому коту, лежащему на дорожке возле лежанки. Кот лениво открывает глаза, но тут же смежает их, разрешая себя погладить.
Хорошая оказалась хозяйка, и жить бы нам и жить у нее, но, оказывается, меня давно ждут не дождутся в Зензиватке. Там расположилась изыскательская партия и нет техника-нивелировщика. Так что — туда, туда. Ну, а где я, там и Мария. Это уже ясно.
Конечно, на машине или на подводе было бы удобнее, но подвод нет, а машины заняты, так что пешком. Подумаешь, пять километров. К тому же чемодан стал полегче, — сами едим, хозяев подкармливаем. Теперь уж то, что там осталось, это на самый крайний случай. Только на самый. Наталка сама вышагивает. Идем по дороге, поглядываем по сторонам. Тепло. На дороге желтые лужицы. В лицо мягкий ветерок. Нет, еще не весна, до весны далеко, но и в феврале бывает такой оттепельный денек, когда кажется, что все зимние невзгоды позади, будто все уже определилось, причем хорошо, и впереди только беспечальная жизнь. И так бы нам и дойти до Зензиватки, но надо же было наткнуться на павшую лошадь. Она лежала посреди дороги, со вздутым животом, с оскаленными желтыми зубами. И сразу настроение омрачилось, а то предвесеннее, словно воздушный шарик, улетело куда-то... Наталка боязливо прижалась к Марии, не сводя широко раскрытых остановившихся глаз с лошади.
Конечно, такое могло бы случиться и в мирное время, чтобы лошадь пала в пути, и случалось, но теперь все это, выходившее за рамки обычного, объяснилось только войной, — не будь войны, и не пала бы лошадь. Как не будь войны, не брели бы мы с чемоданом и ребенком по пустынной дороге, на которой попадаются дохлые лошади. Но любопытно, как все же устроен человек, — война напоминала о себе, но люди жили своей обычной жизнью и вели себя обычно — смеялись, шутили, если подворачивалась шутка, ругались, если была причина, а то и без причины, схватывались и делали свои обычные дела, это наверное потому, что невозможно находиться все время в состоянии тревожного напряжения.
— Что с лошадкой, она спит? — оглядываясь назад, каждый раз спрашивала Наталка.
— Да-да, — отвечала Мария и, морщась, поглядывала на меня. Она не хотела, чтобы грубая сторона жизни касалась ребенка. Я тоже в ответ морщился, но думал другое: «От жизни не спрячешься».
Мы прошли еще с километр, когда нам повстречался одинокий двухэтажный дом. Он стоял у дороги. Возле него на двух столбиках было укреплено прясло для коновязи. Но фасаду была протянута надпись: «Столовая». В окнах блестело солнце. У дверей, ведущих на второй этаж, было натоптано, и мы ринулись по скрипучей лестнице вверх.
Было такое ощущение, что только нас тут и ждали, потому что ни души не было во всем довольно просторном зале. Мы даже несколько смутились, — не погнали бы нас. Но нет, сидим за столом, и к нам идет тетя в белом переднике, и спрашивает, что мы будем есть, будто никакой и войны нету.
— Все, что у вас есть, — говорю я.
— Бефстроганы и рагу.
— С ума сойти! — ликую я. — Давайте бефстроганы. На мясные талончики? Сколько надо?
— Без карточек, — бесстрастно отвечает официантка.
— Вы шутите!
— Без карточек.
— По три порции каждому. Можно?
— Можно.
Она ушла, а мы сидим, обалдевшие от такого счастья, и не верим глазам своим, когда тетя в белом переднике приносит нам на подносе три тарелки бефстроганов с картошкой. Они еле умещаются, эти бефстроганы, они вздымаются горой. Три порции каждому! Давно мы не ели мяса, а чтобы столько, никогда в жизни! И я вонзаю алюминиевую вилку в мясо. И ем. И Мария ест, и Наталка. И только съев добрую половину, я начинаю понимать, что тех бефстроганов, по которым алчно стосковался мой живот, нет и в помине, а есть какое-то сизое, осклизлое мясо. Возможно, мясо тех самых коров, которых наконец-то решили прирезать в совхозе «Первого Мая», не дожидаясь их скорого последнего часа.