— Это почему ж такое мясо? — все же спрашиваю я, рассчитываясь за обед.
— Когда их режут, у них даже кровь не течет, — бесстрастно отвечает официантка, — чего же вы хотите?
Больше мы ничего не хотим. Тем более что Наталка спрашивает: «У кого не течет кровь, мама?»
Идем и молчим. Вечереет. Становится холоднее. Лужицы подмерзают. Но вот, слава богу, и Зензиватка.
Нас поставили в хороший обихоженный дом, с фикусами, тюлевыми занавесками, пирамидой из подушек на высокой кровати и не очень-то любезной хозяйкой.
— Не беспокойтесь, наша девочка хорошая. Она ничего не тронет. И не возьмет без спросу. Вот, пожалуйста, покушайте грецких орехов. Мы их привезли с Кавказа. Там нас застала война, а вообще-то мы живем в Ленинграде. Там у нас все вещи остались. Пожалуйста, попробуйте, — Мария протягивает хозяйке тарелку с орехами, но хозяйка даже не смотрит.
— Дальше этого места не заходите, — говорит она и указывает пальцем на дорожку, за которую мы не должны заходить. Дорожка пересекала по диагонали комнату, и на нашу долю приходился только угол у голландки.
— Хорошо. Но вы все же попробуйте, — говорит Мария.
Нет, не захотела хозяйка пробовать. И мы молчим. Молчим долго, слышим, как укладывается спать хозяйка, как железо стонет под ней старый матрас. Укладываемся и мы.
В другое-то время по такой-то местности, здоровый-то, я бы с нивелиром махнул до пяти километров, а теперь, хромая, проваливаясь на каждом шагу в снег, еле пронивелировал километр, и, конечно, начальник партии дядя Жора, усталый, измотанный, с которого начальство уже вовсю снимает стружку, потому что до зарезу нужна эта дорога, — рокада — глядит на меня так, как глядят только на дезертира.
— Зачем же ты пришел сюда? Маленький, что ли, не понимаешь? Сказал бы в штабе о своей ноге.
— Могли бы подумать, что отлыниваю.
— Отлыниваю. Отправляйся в распоряжение штаба, — и уткнулся в профиль, не желая больше со мной разговаривать.
— До свидания, — сказал я.
— Дуй, — и вдруг протянул руку.
«Наш» дом в Ольховке был занят. В нем жили проектировщики. И, пожалуй, это к лучшему, потому что мы сами пошли искать себе жилье и нашли его в глиноземной избе толстой старухи Хавроньи Дмитриевны. Но я не мог называть ее так, все думалось, обижу, и звал просто — Дмитриевна.
Простая, сердечная, радостная, добрая, она сразу завладела всеми нами тремя. Поселила в отдельной комнатухе с земляным полом. Здесь мы никому не мешали и нам никто не мешал. До этого мы жили на глазах у людей, теперь же, впервые после Баяна, наедине. Мы поглядели друг другу в глаза, засмеялись и стали целоваться. Нам никто не мешал. Нас никто не видел. С Наталкой хороводится Дмитриевна. Она рада-радешенька ребенку, когда-то были свои девчонки такими, и уже греет воду, чтобы постирать ее бельишко. И притащила деревянную кровать Наталке и тюфячок к ней. У нас своя большая кровать, — громоздкое сооружение из досок, прочна, как крепость. Матрас — тюфяк, набитый соломой. Подушки набиты сеном. На тюфяке наша единственная роскошь — белая, как снег, полотняная простыня. Несколько метров такого полотна, хрусткого, с блеском купила Мария в Гостином дворе и сделала простыни. Она не может спать на чужой постели, на чужих простынях и, едучи в Баян, прихватила на всякий случай вот эту простыню. И мы на ней. Она прохладна. Печь пока еще не топится, но нам не холодно. Нам жарко! От любви, от радости, что наконец-то мы как дома.
Я перебираю личные дела сотрудников, все это народ мне незнакомый, проектировщики из Москвы. Наши все в поле. А тут два этажа большого деревянного здания заняты штабом Нижне-Волжского управления. Где-то там, на правом берегу Волги, уже вовсю вкалывают стройбатовцы, укладывая шпалы прямо по земле, и по шпалам — рельсы. В этом весь и «фокус» скоростного строительства железной дороги. В случае разрушения — бомбежки, диверсии — не так уж трудно будет ее восстановить. Но для проектирования такой дороги нужны тщательные изыскания, чтобы избежать больших земляных работ, лишних мостовых переходов, компактнее вписать в рельеф гражданские сооружения. Поэтому проектировщики жмут изо всех сил. Над всеми нами — начальник Нижне-Волжского управления Андрей Петрович Смирнов, высокий, сутуловатый, в пенсне, инженер-интеллигент. Он всегда спокоен и подчеркнуто вежлив. Это помогает ему никогда не вступать с подчиненными в панибратские отнотиения, хотя он вполне демократичен. У меня с ним была всего одна встреча, когда я пришел из Зензиватки. Он усадил меня, очень внимательно выслушал, подумал.