— Ну, что ж, если вы не можете работать в поле, тогда придется вас определить в штабе. У нас нет отдела кадров, вот и займитесь этим делом. Все документы находятся у моего помощника по адмхозчасти Чибисова Валентина Ивановича. У него и получите. Он же вам выделит и помещение. Желаю успеха! — И, сверкнув пенсне, слегка поклонился.
И вот теперь у меня своя комната. В окно видны потемневшие ветви березы. Они уже не такие жесткие, как были зимой, прогибаются на ветру, пружинят. Сквозь них виден ряд домов в наличниках и над ними — серое однотонное небо. Я сижу и перебираю, укладываю по алфавиту личные дела инженеров. В печке потрескивают дрова...
На Камышинской пристани людно, как никогда. Заполнена вся набережная: мешки, тюки, чемоданы, корзины, даже бочки, и на вещах — женщины, дети. Нет обычного шума, гама, крика, какие всегда бывают при таком скоплении народа. Разговоры вполголоса. Если заплачет ребенок, тут же его и успокоят, и опять тихо. Все ждут парохода. Он должен прийти снизу. Его ждали в час дня, теперь уже три, а его все нет. И когда будет, этого никто не знает, даже начальник пристани. К нему уже не раз ходил Андрей Петрович Смирнов. Он нервничает, то глядит на часы, то на Волгу и в нетерпении курит и курит. Наши сидят на чемоданах, негромко разговаривают. Наталка сморилась и спит, устроив головенку на колени Марии. Я читаю книжку. И вдруг, словно ветерок, прошелестело оживление на пристани, я поднял голову и увидал невдалеке группу военных, и среди них могучего сложения генерала Гвоздевского и рядом с ним, небольшого роста, но как-то очень ладно, по-военному сработанного, подтянутого человека. Они прошли, когда до меня донесся голос Андрея Петровича:
— Шолохов!
Я даже привстал, не веря тому, что вижу того, чье имя в писательском мире всегда было для меня одним из самых дорогих.
Помню, ехал к маминой сестре, тете Шуре, в Дудергоф на дачу в пригородном поезде и купил у книгоноши роман-газету. Никогда я до той поры не покупал книг кроме учебников, — откуда деньги-то могут быть у фабзайчонка, — а тут словно кто подтолкнул: «Купи!», и я купил, и стал читать. Поезд до Дудергофа шел час, и я не заметил, как он пролетел.
Словно живые, ходили передо мной донские казаки, метался, горяча коня, Григорий Мелехов, кинулась мне в сердце отчаянно красивая Аксинья, и я, никогда не видавший Дона, увидал его, полноводный, с быстрым течением, и степь раскинулась во все края, и небо, и станица, — все это вошло в меня, и вошла жизнь, незнакомая мне, неведомая, но такая соседская, что, думается, протяни руку — и достанешь ее.
Это была первая книга «Тихого Дона», на ее обложке стояло незнакомое для меня имя автора — Михаил Шолохов.
В то время я, конечно, не то чтобы не мечтал, но даже и в голове не держал повидать Шолохова. Мне было вполне достаточно того, что у меня есть его книга.
И вот — Шолохов! Он прошел, и теперь я видел только его спину. Можно бы забежать вперед, взглянуть ему в лицо, — ведь лица-то я как следует и не видал, — но не побежишь же в двадцать девять лет. Как-то неудобно... Он прошел к берегу, сел с Гвоздевским в моторную лодку, и через минуту они уже были на середине Волги, переправляясь на ту сторону, где, как много позднее я узнал от Михаила Александровича, находилась его семья.
Пароход пришел только к вечеру. Не успел еще пришвартоваться, как народ кинулся к нему, и сразу вся пристань наполнилась криками, детским плачем, бранью. Началась сутолока, давка, но постепенно восстановился порядок, и толпа плотной, тягучей массой потекла с берега на пароход по сходням.
— Береги себя... прощай!
— Ты себя береги! Наталку!
— Пиши на мамин адрес!..
У нее было мокрое от слез лицо. Я целовал его. Она целовала меня. Целовал Наталку. И вот они уже медленно отдаляются от меня, и между нами все шире полоса тусклой воды, — и вдруг на ней заплясало солнце. Пароход развернулся и быстро пошел вверх.
Первое, что я услышал от Дмитриевны, когда вернулся, было:
— Ведь война к нам пришла!