Бомбили Ольховку. Внезапно прилетел самолет, покрутил над домами, — может, отыскивал штаб, — и бросил бомбу. Бомба упала на огороды. От ее грохота, с перепугу, соседская девчушка кинулась бежать, — до этого она вместе с матерью лежала в канаве, но тут упала еще бомба и осколками скосила девчушку насмерть. Дмитриевна рассказывала, а от соседекого дома неслись плач и стенания.
Все опустело в нашей комнате, и сразу она стала неприглядной с земляным полом, с давно не беленной печкой, с маленьким тусклым оконцем. И стало так тоскливо, что я решил сменить жилье. Но Дмитриевна вдруг заплакала.
— Да чего ж ты уходишь? Да живи, хоть задарма. Я и сготовлю тебе и приберу. Привыкла я к вам, и к бабе твоей, и к Наталке, и к тебе, а тут все и опустело. Живи...
И я остался. Но жить в Ольховке долго не пришлось. Работы на нашем участке были закончены, и вскоре мы всем штабом перебрались в Камышин.
— Ой, худо мне! Ой, худо! — всплескивала руками, прощаясь со мной, Дмитриевна и раскачивалась всем своим грузным телом.
Получил от Марии письмо. Она благополучно добралась до Мысов в Пермскую область и живет с моей матерью. Так что я за нее не боюсь, но как мне не хватает!
И хорошо, что все больше и больше работы в штабе. Она занимала время с утра и до позднего вечера, когда, как говорится, на небе зажигались звезды. Путь домой. Глухой сон. И с утра снова в работе. Я ни разу не был на строительстве дороги, но знал, что она уже проложена до Сталинграда, что каждый день пролетает над ней фашистский самолет, как бы патрулируя, и не мешает работать, но как только пустили паровоз с двумя старыми платформами, тут же стал обстреливать. Но первый эшелон шел уже в сопровождении «ястребков».
И вот приказ: всех ленинградцев откомандировать в Буинск к началу строительства дороги. Москвичи оставались для завершения работ.
Был сентябрь сорок второго.
Тетюши запомнились своим рынком, будто и войны нет. На длинных прилавках теснились крынки с топленым молоком, горшки со сметаной, ведра с творогом, корзины с яйцами, битые куры, высокие буханки белого хлеба, мешки с яблоками. Мы, пятнадцать братьев-изыскателей, дружно навалились на все эти яства, тем более не очень-то уж цены большие. Я купил буханку хлеба и крынку молока и не отрываясь стал пить. За ночь оно нахолодало так, что крынка была потная. Я пил и чувствовал, как в меня вливается лед. Надо бы остановиться, передохнуть, но попробуй, если не оторваться! А потом меня долго бьет знобкая дрожь, это когда зуб на зуб не попадает. А еще немного спустя садится голос, переходит в сиповатый бас, после чего бас переходит в хрип.
Тетюши, — только этим они и запомнились мне. Удивительно, сколько бывает в жизни промелькнувшего. Но без этого, видно, тоже нельзя. Как есть во всем главное, есть и второстепенное, есть и незначительное. Впрочем, ведь могли бы приехать и днем, когда рынка уже не было, сели на подводы, которые нас ожидали, и поехали бы в Буинск. Но нет, надо было обязательно поспеть к утреннему рынку, напиться ледяного молока, охрипнуть и только после этого двинуться дальше.
Здесь в Татарии была осень сухая и теплая, но уже с холодными утренниками. Не торопясь, облетала листва, небо припадало как бы к земле, и не было уже той высоты, того простора, какой бывает летом.
В Буинске меня определили па постой к многодетной татарке. Ее муж на войне. Она сказала мне об этом, заплакала, но тут же смахнула слезы и стала чистить картошку. Картошка у нее чудо! Крупная, рассыпчатая. Она варит ее с луком. И от нее такой дух, что я ни о чем не могу думать, как только о том, чтобы поскорее сесть за стол. Картошки у всех в Буинске много, много и у моей хозяйки, и она щедро кормит меня, тем более что я дал ей пять коробков спичек. Спички — это дефицит. У меня десять коробков — месячный паек.
Ребят у хозяйки пятеро. Старшей дочери двенадцать лет, младшей два года. Я получил килограмм сухофруктов, половину отдал хозяйке. Ребята тут же съели эту половину. А утром и второй половины не оказалось. И у всех такие невинные глаза, что только бы святых рисовать. Я бы, конечно, не пожалел и эту вторую половину, но хотелось Наталку побаловать. Теперь когда еще дадут сухофрукты, — а там и изюм был, и абрикосы, и груша, и слива. Там было много вкусного для моей Наталки, но ребята глядят на меня невинными глазами, и я на них тоже гляжу невинными глазами, будто ничего не заметил и ничего не знаю. Тогда они начинают потихоньку хихикать, и я начинаю посмеиваться. Они громче, и я громче. Им смешно оттого, что я пичего не знаю, а мне смешно оттого, что я все знаю, а они думают, что я не знаю.