Я прочитал этот замечательный роман, не удержался, послал свою книгу «Родительский дом» Валентину в Ригу. И получил ответную от него: «Моозунд».
«Сереже Воронину — от автора. Поверь, мне было очень приятно, что в необъятном книжном океане состоялось наше неожиданное и трогательное рандеву.
Видел ты меня (как и я тебя) в молодости, — теперь встретились портретами в своих книгах. Тоже приятно! Будешь в Риге — заходи. Твой Валя Пикуль».
Был еще в нашем объединении тихий мальчик Юра Помозов. Он писал короткие рассказы. И вдруг однажды в «Звезде» появился цикл его рассказов. А потом вышла первая книжка. И Юрий Помозов вступил в литературу. Что всегда привлекало в его творчестве, так это упорная работа над словом. И это, пожалуй, во многом определило ого место в литературе.
С интересным рассказом «Последние «языки» выступил в журнале «Ленинград» Павел Петунин. Суть рассказа в том, как два разведчика тащат на себе «языка» — здорового, толстого немца. Они изнемогают от его тяжести, он к тому же еще издевается над ними, зная, что они его обязаны представить. И они наконец-то приводят его к себе. Но тут выясняется, что война уже кончилась. Это была отличная заявка на творческое будущее Петунина. Но, к сожалению, не оправдалась. Все, что он написал после, было на том самом уровне, который принято называть «средним».
Детям и взрослым подарил несколько книг Леонид Семин, человек трудной житейской судьбы. Он был политруком роты, попал в фашистский плен, прошел с десяток лагерей смерти, видел гибель генерала Карбышева. О многом пережитом он рассказал в своем романе «Один на один».
Читали мы свои рассказы, повести, обсуждали их. Читали я главы из своей повести «На своей земле». Кроме всего полезного, о чем говорили выступавшие, было еще одно — после обсуждения как-то укреплялась вера в то, что делаешь, как бы была проверка — тем ли путем идешь. И, конечно, всегда последнее слово оставалось за Всеволодом Александровичем. Он не скупился на похвалу там, где находил нужным, но, хотя и в мягких Формах, всегда высказывал и свои отрицательные суждения.
Долго не давался мне конец повести, но был найден. Я ее всю перепечатал, — перепечатка для меня — это еще одна дополнительная переписка, с правкой и добавлениями по ходу работы, — и понес в «Звезду».
Спустя какое-то время пришел за ответом. Был я в том самом полушубке с рыжей шерстью, который остался от войны, в кирзовых сапотах.
— Ну вот, — глядя на меня, сказал ответственный секретарь редакции. — Скоро купишь хорошее пальто. Приняли мы твою повесть.
И тут же еще радость. С. Д. Спасский прочитал ее для издательства и сообщил мне, что она и там идет. Радости не было края. Появились деньги. И мы — Мария, Наталка и я, поселились на все лето на Карельском перешейке, на берегу чудесного озера Суванта-ярви, сняв в колхозе пустой дом с колодцем (тогда еще их было много, пустых домов). С нами была собачонка Находка и пять цыплят.
Более отрадного лета, чем то, больше никогда уже не было. Двадцатого апреля была такая жара, что мы спали в сенях при открытых окнах. Дом стоял на бугре, и с крыльца было видно и до того берега, и далеко влево, и далеко вправо синюю гладь воды. Высоко в небе без конца летели на север гуси. Такого множества косяков я еще не видал.
У берега я нашел затопленную небольшую лодку, и у меня появился свой флот. У ног лежит двуствольное ружье на случай пролетающих уток, на борту — удилище. Клюет хорошо, и мы каждый день едим рыбу. А потом собираем землянику, ее тоже обильно, и едим с молоком. И грибы. Сколько их, белых, высыпало в том году! Говорят, такое к войне. Но где там война! А грибов — хоть мешками таскай. И мы сушили их, солили, мариновали. Наталке было девять лет, и она, не отходя далеко от дома, набирала корзинку белых. Даже двухгодовалый племянник жены Вовка и тот находил белые и нес домой.
Ни о чем в это лето не думалось. Ничто не заботило. За все годы войны и послевоенные годы отдыхал душой. Изредка встречался с жившим неподалеку в таком же отдельном доме молодым поэтом Михаилом Сазоновым. Ходил с ним за грибами, вместе тянули теплыми вечерами бредень. Хорошо было!