— Неужели ни одного стихотворения не останется от меня, — сказал в грустном раздумье Александр и неожиданно захохотал, этим скрывая свое смущение.
Было, зашли мы с ним в спортивный магазин за крючками. Александр попросил нужный ему номер. Продавец подал пакетик. Александр взял крючок, стал сгибать его, разгибать, — сломал. Взял другой, тоже сломал. Сломал и третий. Убедившись, что крючки плохие, отошел от прилавка. Продавец остановил, стал требовать, чтобы Решетов заплатил за сломанные крючки. (Цена им была копейки.)
— А зачем вы плохие крючки продаете? — сказал Решетов.
— Так это не мы виноваты, а завод, — ответил продавец.
— Не берите, — сказал Решетов и ушел.
Вот он такой был. И не из-за копеек, а из принципа. И не стал бы платить, хоть бы дошло и до милиции. И в мелочах был таким, и в крупном.
Материально жил он стесненно, — занимать не занимал, но и не мог позволить себе ничего лишнего. «Я ведь не так богат, чтобы ездить на южные курорты. Один не поедешь, а вдвоем накладно, брат, для лирика, к тому же, как ты знаешь, загнанного и зажатого», — писал он мне в одном из писем.
Неподалеку от нас, метрах в трехстах, жил Иван Сергеевич Соколов-Микитов с женой, дочерью Аленой, зятем и внуком. Он занимал одну половину дома, а другую — критик Александра Ивановна Лаврентьева-Кривошеева с сыном Маем, курсантом мореходки, и своей сестрой Лидией Ивановной.
Мы часто захаживали к Ивану Сергеевичу, он попыхивал короткой трубочкой и неторопливо о чем-либо рассказывал, по большей части — об охоте, о своих поездках. У ног его лежал Фомка, охотничий пес, и время от времени от удовольствия подымал голову и «улыбался».
И как-то незаметно устанавливались сердечные отношения. И когда Иван Сергеевич уезжал, то без него было несколько и пустовато на нашем берегу.
Лаврентьева-Кривошеева, небольшого росточка женщина, уже в годах, почему-то считала себя если не морячкой, то маринисткой, — может, потому, что ее брат был адмиралом? — писала повесть о море и любила выходить в любую погоду на швертботе в озеро. Швертбот, а точнее — финскую лайбу, обнаружил Май: она была притоплена у берега. Он ее отремонтировал, но вместо тяжелого металлического шеверта — подводного киля для остойчивости — сделал деревянный, обив его железом.
Был солнечный ветреный сентябрьский день. В берег била большая волна, и лучше бы сидеть дома, но Александра Ивановна захотела выйти на швертботе. Май не очень охотно полез в воду, чтобы отвести его от берега. Сестра Александры Ивановны, одинокая прокуренная старуха, умоляла ее не уходить, но Александра Ивановна была непреклонна. В последнюю минуту, вспомнив какую-то насмешку Алены, касающуюся ее храбрости, она предложила и Алене поехать вместе с ними. Алена отказалась. Тогда Александра Ивановна ее высмеяла за трусость, и Алена полезла в лайбу. Она была дочерью Соколова-Микитова, отважного путешественника, смелого охотника, и уж никак не могла быть трусихой.
Ее муж Сережа, инженер-автодорожник, в это время находился с моей женой в Ленинграде. И, словно предчувствуя беду, все время торопил ее:
— Быстрее, быстрее, Мария Григорьевна! (Она закупала в магазине продукты.)
И всю обратную дорогу с бешеной скоростью мчал машину.
— Где Алена? — был первый его вопрос, как только он подъехал к даче.
— Уехала на швертботе, — ответила Лидия Ивановна.
Сережа тут же кинулся к моторке и вышел на озеро.
Вернулся поздно, часу в двенадцатом ночи, измученный — не хватило бензина, и он шел на веслах. Швертбот нигде он не обнаружил.
Среди ночи прибежал ко мне. И. рассказал, что прогнал моторку до самого края озера — 17 километров, гнал ее посредине, — а местами плес доходил до трех километров, — и ничего не обнаружил. И просил меня утром поехать с ним на дальнейшие розыски. Утром мы захватили Решетова и уже втроем отправились на моторке.
Озеро в этот день было спокойным. Только волны еще никак не могли уположиться. Шли накатами одна за другой. Мы продвигались вдоль тростниковой полосы. Пустынны были берега. И вдруг, — да, именно вдруг, — мы увидали сначала мачту швертбота, а тут же и сам швертбот. Он лежал на боку, а мачта мерно вздымалась и опускалась. И хотя мы еще ничего не знали о судьбе людей, но уже одно то, что так мерно опускалась и подымалась и снова опускалась мачта, несло в себе такое мрачное, что сразу поверилось в самое худшее.
На крюке уключины, зацепившись за подол юбки, висела, погруженная в воду, Лаврентьева-Кривошеева. Даже сквозь воду видно было ее красное лицо. Она не утонула, умерла от разрыва сердца. А потом уже ее прибило вместе со швертботом к берегу. Ни Алены, ни Мая не было. Алена прекрасно плавала, могла, долгое время находясь в воде, читать книгу. И поэтому еще была надежда, что она доплыла до берега. Как, впрочем, мог спастись и Май. Но тут я припомнил, как однажды, всего какую-то неделю назад, ко мне прибежал Май, — я колол дрова, и сказал, что швертбот у берега и что меня ждут на рыбалку. И я, словно во сне, даже не подумав о том, а стоит ли ехать, — у меня была своя лодка, и я не любил совместных рыбалок, а тут еще с женщиной, — побежал к берегу, прихватив на ходу удочки. Конечно, никакой рыбалки не получилось, но был момент, когда меня чуть не убил Май. Ветер дул в парус, и Май, не предупредив меня, решил сменить направление, и рея со страшной силой пролетела над моей головой. Как я успел пригнуться, не знаю. Я сделал выговор Маю, но он только засмеялся.