— Дай очки.
— Сейчас, сейчас, Ваня...
— Дай очки! — уже нетерпеливо сказал он.
— Сейчас, Ваня, сейчас...
— Сейчас же дай очки! — Он протянул руку и чуть ли не вырвал их. Оказывается, в глаза проникал какой-то след тусклого света, и он был непереносим для ослепшего Соколова-Микитова.
Я еще побыл у него и уехал. Больше уже мы не встречались. О его кончине я узнал в Ленинграде. Через три месяца умерла и Лидия Ивановна.
И вот теперь, когда его нет, вижу, как много упущено такого, о чем я его не спросил, не узнал и сам обеднил себя. Ездил много, а вот к нему в Карачарово не собрался, а ведь, наверно, там хорош о, и что-то нужное и полезное для себя нашел бы я... Но тогда я был в других местах.
Если бы не поездки, многого бы из написанного мною не было. Новые места, новые люди, новая обстановка. Все это дает обильный материал для писателя. Если бы меня не командировала Ленинградская студия научно-популярных фильмов в один из колхозов, то вряд ли бы, сидя на месте, я набрел на ту мысль, которая до сих пор не потеряла своей актуальности.
Однажды мне поручили написать сценарий о женщине большой всесоюзной славы, лауреате Государственной премии, депутате Верховного Совета РСФСР, Герое Социалистического Труда, председателе колхоза, награжденной многими орденами и медалями.
Поехал я к ней вместе с режиссером киностудии Анциполовским. Он уже бывал в знаменитом колхозе, по пути много и интересно рассказывал мне о героине, о ее решительном самобытном характере, о том, как она из простой доярки стала знатным человеком. Судя по его рассказам, материал был интересный, и особого труда написать сценарий не составляло, хотя я и впервые взялся за это дело.
Приехали, Анциполовский представил меня председателю и уехал в областной центр договариваться о бутафорской сельхозвыставке. Ему надо было героиню показать во всем ее блеске. Я остался собирать материал. Поговорить сразу с председательшей мне не удалосъ, — то она была на полях, то уезжала в центр принимать избирателей, то пропадала на совещаниях, то на заседаниях правления колхоза, то на разводах и разнарядках бригадиров, и только уж в конце командировки, когда я собирался домой и сказал ей об этом, она нашла время и для меня. До этого я обошел все фермы, повстречался с зоотехником, с агрономом, со свинарками, с пастухом, с доярками, полеводами. Побывал в клубе, в домах. И из разговоров, и из увиденного у меня стало складываться какое-то не очень радостное впечатление о колхозе.
И на самом деле. Село большое, в пятьсот домов. Рассказывали, что когда-то в каждом доме держали коров, по две, по три, но теперь все стадо состояло из коз. Но это бы бог с ним, если бы, как говорится, на полях тучнели стада, — нет, всего в колхозе насчитывалось немногим больше ста голов, хотя среди коров было немало рекордисток, — ими и славился колхоз. Но ведь сто голов на пятьсот дворов — это же прискорбно мало. А колхоз по основному профилю — животноводческий. Единственная дорога по главной улице в рытвинах, в ухабах, грязь не пройти, не проехать. Клуб сколочен из досок, зимой холодный, неуютный, в один «зал», заставленный деревянными скамейками, с кумачовыми полотнищами вдоль стен, плохо освещенный. В столовой постоянно толпятся подвыпившие, а то и пьяные мужики. «И в праздники пьют, и в будни пьют». Когда я приехал, как раз проходила смена завклубом. Новый принял от старого клубное «хозяйство», пошли в столовую, выпили и там подрались. Потом я видел нового с клочком газеты вместо брови.
В домах небогато — мебель старая, половики из лоскутьев, как в далекую старину... В общем, картина невеселая и совершенно мне ненужная, потому что у меня есть определенное задание, есть договор со студией, который я обязан выполнить — показать процветающий, богатый колхоз. Таков заказ Министерства сельского хозяйства. И мне куда было бы лучше, если бы колхоз по-настоящему был богатый. Но делать нечего, хожу, отбираю так называемый «положительный» материал. А в это время режиссер Анциполовский создает такой же «положительный» в областном центре.
Как ни занята была председательша, все же нашла время и для меня. Она не хотела, чтобы я уезжал, не показав ей собранный материал о ее колхозе. Она-была уже порядком избалована вниманием. В ее колхоз часто наезжали кинохроникеры, ее фотографии глядели со страниц журналов и газет, о ней писали в центральной печати. Она уже побывала за границей.
Я ей показал материал.
— Читай сам, — повелительно сказала она.
Я стал читать. Она внимательно слушала, поправляла, если что не так. Потом стала рассказывать о себе, как пришла на ферму, как работала дояркой, как трудно было в войну с кормами, как она нашла выход и т. д. и т. д. И все, что она рассказывала — и как была дояркой, и как стала завфермой, и как работала в войну, — все это было хорошо и значительно, а о том, как работает председателем колхоза, уже рассказывала не с такими деловыми подробностями, больше щеголяла своими поездками за границу, хвастала тем, как ее побаиваются в МТС, как ее слово безоговорочно в колхозе, как ее уважают в обкоме, называют «самородком». И честно говоря, мне было тут как-то не по себе. К тому же на меня глядел из угла большой, чуть ли не метровой высоты, гипсовый бюст героини.