Тем в большее недоумение повергла меня Ваша статья по поводу рассказа С. Воронина «В родных местах». Статья тенденциозная, крикливая, выдержанная в тоне безапелляционного приговора.
Всем понятно Ваше негодование против предателей и изменников Родины. Нет им прощения! Но откуда Вы взяли, что С. Воронин морально оправдывает предательство и измену? Как можно хоть на минуту допустить подобную мысль в отношении своего собрата — советского писателя? Одно из двух: либо Вы не сумели разобраться в содержании рассказа, либо оказались в плену страстей, которые не имеют ничего общего с заботой о развитии нашей литературы. Мне хочется думать, что случилось первое.
На чем основано Ваше обвинение? На том, что герой рассказа Иван Касимов будто бы проявляет чувство сострадания и жалости к «отпетому бандиту» — «власовцу» Василию Никитину.
Но, во-первых, общеизвестно, что литературного героя нельзя отождествлять с писателем, а во-вторых — и это главное, — Василий Никитин вовсе не является тем махровым, убежденным «власовцем-душегубом», образ которого Вы так ярко нарисовали в своей статье. Произошло нечто невероятное. Вы сами придумали, навязали Сергею Воронину несуществующий в его рассказе образ головореза-изменника и с помощью этого придуманного персонажа публично заклеймили честного писателя.
Да, верно — Василий Никитин конвоировал советских военнопленных — об этом черным по белому написано в рассказе. Но разве он похож на того зверюгу «власовца», который беспощадно расправлялся с нашими военнопленными и с ожесточением обреченного дрался против советских войск? Вспомните, — эти слова Вы опустили — как ведет себя Василий при встрече с Иваном Касимовым на Крещатике: «конвоир вдруг отскочил назад и уже больше не приближался». Нет, махровый «власовец» поступил бы иначе. Не в привычках закоренелого мерзавца оставлять в живых свидетеля своих преступлений. И уж с кем, с кем, а с Иваном Касимовым он бы расправился. Но, может быть, Василия остановили воспоминания детства и, может быть, в других случаях он поступал по-другому? Нет, и это был бы домысел. Трудно, немыслимо поверить, что махровый «власовец», убежденный противник советского строя, обагривший свои руки кровью наших людей, бежал к партизанам и затем честно, более года, сражался против гитлеровцев. Тем более это трудно представить в отношении такого малодушного человека, каким является Василий Никитин.
Для меня, да и для каждого непредубежденного читателя совершенно ясно, что Василий Никитин принадлежит именно к той категории людей «со сложными, порой трагическими судьбами, вина которых, — говоря Вашими словами, — перед Родиной была не столь тяжкой. Одни из них («власовцы». — Ф. А.), — как пишете Вы, — надели фашистский мундир только для того, чтобы обмануть врага, скорее вырваться из плена, и иные успешно осуществили свой замысел, перейдя на сторону советских войск и бежав к партизанам. Другие записались в армию Власова по слабодушию, не выдержав издевательств и пытки голодом в гитлеровских лагерях».
Но ведь все это как раз и переплелось в нелегкой судьбе Василия Никитина.
Вы можете возразить: позвольте, а каждому ли доверяли гитлеровцы конвоирование военнопленных? И не предполагает ли уже одно это доверие, что Василий, прежде чем стать конвоиром, «имел на своем счету» тяжкие преступления? Действительно, это немаловажный момент, и он почти не освещен в биографии Василия Никитина, почти, так как, сообразуясь со всем складом характера Василия, нетрудно заключить, что он не мог запятнать себя убийством наших людей. Однако — я не скрываю — хотелось бы побольше знать о поворотных моментах в жизни Василия. И в этой связи можно и нужно говорить о некоторых недомолвках и упущениях писателя. Вот ведь штука-то: Андрея Соколова немцы тоже «облекли доверием», поручили ему возить в машине важного чиновника гитлеровской армии. Но кому придет в голову заподозрить Андрея Соколова в предательстве? Очевидно, все дело в недостаточной проясненности образа Василия. Так об этом и надо говорить, говорить по-деловому, аргументированно, не прибегая к устрашающим ярлыкам и заклинаниям, ибо последние, от чьего бы имени они ни исходили, еще никогда не помогли внести ясность в существо обсуждаемого вопроса.