Не так давно на страницах «Литературной газеты» Вы горячо призывали критиков к бережному, внимательному отношению к писателям. Жаль, очень жаль, что Вы так скоро забыли об этих хороших призывах и обещаниях.
Ваша статья незаслуженно оскорбляет честного советского писателя-коммуниста Сергея Воронина и дезориентирует читателей.
2 ноября 1959 г. Федор Абрамов.
«Старый мой, боевой дружище! Привет!
Только что вылез из больницы, загорал там долго и основательно, оттого сорвались все мои планы повидать тебя, радость ты моя седая. В больнице же с великим вниманием и болью прочел статью Смирнова, а затем и рассказ, приведший его в ярость. Оттого, может, что я не доверил своему сердцу, перепичканному всяческими лекарствами, я предложил рассказ лежавшему со мной рядом старому литовскому писателю Казису Боруте — человеку, повидавшему мир, жизнь и литераторов, другу Ивана Бунина. Я ничего не сказал ему об авторе рассказа и о статье. Он прочел его и обрадовал меня надеждой, что сердце мое лекарствами не испорчено: он сказал, что у автора рассказа думающая душа. После сего он читал статью. Со своей койки я следил краем глаза за его седыми пучками бровей, — они, знаешь, прыгали. И было решено им, что это вовсе не статья, а искореженное эхо какого-то странного черносотенного гимна. Он, как и я, не понял, о чем и чему пропет гимн этот, да еще от имени голосов ни в чем не повинных солдат русских? Мы долго гадали — а как все-таки следовало закончить рассказ? Неужели сообщением в МГБ? И только? Ну, а как же насчет так называемой души и так называемой правды жизни?
Словом, все хорошо. Ты прав: рассказ нужен жизни, его читают бесхитростные простые люди, умеющие и любить, и ненавидеть, и карать, и миловать во имя той самой заброшенной Смирновым штучки, которая именуется жизнью человеческой на земле-матушке. Поэтому разреши поздравить тебя и твою думающую душу с умным, сердечным рассказом. Он будет жить: кровь его чистая, звонкая, глюкозой не разбавленная!
Было бы хорошо, чтобы ты до конца поверил сам в это.
Крепко обнимаю и целую тебя.
17. IX. 59 г. Твой К. Воробьев»
Статья Смирнова гнусное подсиживание смысл твоего рассказа война кончилась а предатели все еще корчатся на ее огне честные люди тебя защитят не унывай Шундик
Журналы определяют развитие литературы. Это они демонстрируют лучшие образцы новых произведений. Они замечают наиболее значительное, и на этом скрещивают критические отделы журналов свои мнения и оценки. Это журналы воспитывают литературный вкус у читателя и формируют его сознание и мировоззрение. И отсюда роль и место главного редактора «в общем строю». Чтобы быть на должном уровне, ни в коем случае нельзя быть «всеядным», то есть таким, который в погоне за модным автором готов печатать все, что угодно этому автору, не считаясь с теми нравственными требованиями, которые возложены на главного редактора.
Но это совершенно не значит, что главный редактор должен предоставлять из себя ортодоксальную фигуру, мечтающую в идеале перепечатывать в своем журнале только проверенную временем классику советской литературы. Нет, именно в этом-то и дело, что главный редактор должен очень хорошо ориентироваться во всем, что касается жизни и связи с ней литературы. Только тогда будет у журнала популярность и живое биение пульса литературной жизни. А для этого необходимо привлекать таких писателей, которые отвечали бы своими произведениями высоким требованиям. Мало того, эти писатели должны быть талантливыми, то есть, в первую очередь, хорошо чувствующими слово. Они должны быть мыслителями. Все эти качества должны приводить к одному, чтобы читатель читал их с интересом, чтобы его рука тянулась к полюбившемуся ему журналу. Привлекая таких писателей, нельзя только ими и ограничиваться, надо заботиться о воспитании литературной смены. А она упрямо и настойчиво стучится в двери редакции. Она шумит в литературных кружках и литобъединениях. Надо оттуда извлекать наиболее одаренных и печатать, создавая вокруг журнала кольцо молодого актива.
Всем этим приходилось заниматься и мне. Были, конечно, и случайные публикации, не повлекшие за собой «молодого» в большую литературу, но немало вошло в нее и со страниц «Невы».
Константин Воробьев, талантливый писатель, ставший моим другом на многие годы, совсем недавно безвременно ушедший от нас, оставивший в моем сердце печаль и чувство острой вины за то, что я в последнее время не был рядом с ним. Он всю жизнь после войны прожил в Вильнюсе‚ и все время тосковал по России. И все хотел перебраться. И я помогал ему. Говорил с Л. С. Соболевым, и тот обещал. Но что-то не получилось. В 1972 году Костя был у меня на Чудском. Он приехал на «Москвиче» с женой. И мы решили тут же ехать к Первому секретарю Псковского обкома партии И. С. Густову. Это Иван Степанович был инициатором создания в Пскове отделения Союза писателей и с этой целью пригласил в Псков на жительство несколько литераторов, в том числе и таких, как Юрий Куранов. Константин Воробьев был бы украшением молодой писательской организации. И. С. Густов отнесся очень положительно к переселению Воробьева в Псков, обещал помочь с жильем. Но что-то опять помешало Косте, и он так и не переехал, и умер там, в Вильнюсе, где сражался во время войны в литовских болотах, где и подорвал свое легкоранимое сердце.