— Ты против кого воевал-то, скажи? — спросил Михаил Александрович.
— Так ведь, тут как? Приходят красные, говорят, дадим землю, воюй за нас. Воюю. Приходят белые, — воюй за нас, землю дадим. Воюю. Куда ж денешься. Так вот, иду по степу, с седлом на спине. Ну, винтовка само собой. Вижу, далеко скачет всадник. Хоррроший конь у него. Ну, стрелил, взял коня... Вот, так вот.
— Кто был-то, красный, белый? — спросил я.
— Так разве поймешь в степу... Вот, так вот, — ответил старик.
И чем-то неуловимо повеяло от его казацкой судьбы сложной судьбой Григория Мелехова, которого жизнь тоже путала и мотала по дорогам гражданской войны.
С ним же, со Спиридоном Никифоровичем, связан еще один эпизод. Это случилось уже, когда я в Вешенской был в третий раз. Тогда у Михаила Александровича гостили датские писатели. Выехали на рыбалку на Хопер. Главным заправилой в ловле рыбы был Спиридон Никифорович. Он ловил стерлядь на перемет. Но не больше того, сколько нужно было для стерляжьей ухи, чтоб побаловать иностранных гостей.
Была уха. Было принято в меру под уху, и поехали обратно. Но Спиридон Никифорович несколько переоценил свои силы в подвыпитии, и Михаил Александрович поручил его моим заботам. Ехал я со старым Спиридоном в «газике». И вот от нечего делать спрашиваю:
— А как в кавалерийской атаке отличить своего от чужого, если нет никакой формы, а и те и другие в гражданской одежде?
— Кричи: «Свой!» — ответил старик.
— Ну, а если не крикнул.
— Располовиню! — азартно махнул рукой Спиридон Никифорович.
— Подожди, подожди, — остановил я его. — А если это скажем, я?
— Располовиню!
— Ну я, ладно. А если твой сын?
Спиридон Никифорович на мгновение задумался и тут же взмахнул рукой:
— Располовиню!
— Ну, а если Шолохов?
Он чуть отпрянул, всмотрелся в меня и твердо сказал:
— Располовиню! — После чего уснул.
Проехав немного, остановились. Я вышел поразмяться.
— Ну, как там ефрейтор? — спросил Михаил Александрович.
— Спит, — ответил я.
— Ну, тогда садись к нам.
Он ехал с Марией Петровной.
Я сел в их машину, и поехали дальше.
— Ну что, как он, чего рассказывал? — спросил Михаил Александрович.
— Да ничего особенного, только я вот заинтересовался. Как, спрашиваю его, отличишь своего от чужого в кавалерийской атаке?
— Ну-ну, — оживился Михаил Александрович, предчувствуя нечто занятное.
— Ответил, кричи «свой!». А я говорю, а если не успел? Располовиню, говорит. Ну, а если, скажем, это я был? — спросил я его. Располовиню! — Тут Михаил Александрович крутнул головой и засмеялся. — Ну, а если это твой сын? Располовиню! — Михаил Александрович чуть не закашлялся от смеха. — Ну, ладно, говорю, а если это Шолохов? Располовиню! — Михаил Александрович нахмурился и отвернулся, стал молча глядеть в окно. Не понравилось...
Уехал я из Вешенской переполненный впечатлениями, обласканный приветами щедрого шолоховского сердца, уехал душевно обогащенный, с полным сознанием какой то новой высоты своей ответственности и в писательской и в редакторской работе.
В другой раз я пробыл в Вешенской восемнадцать дней. Мне давно уже пора было ехать в Москву и в Ленинград по делам, но Михаил Александрович со дня на день откладывал мой отъезд: ему необходимо было что-то поправить во второй книге «Поднятой целины», ее уже можно было бы печатать, труд завершен, но он не спешил отдавать ее, всматривался в каждую фразу, думал, трогал слова.
— Сегодня закончу, и завтра вместе поедем, — каждый день говорил Михаил Александрович, и в ожидании того дня, когда мы поедем, я стал писать рассказ. (Любопытно, сюжет его мне приснился давно, у меня на даче. Я проснулся и, боясь заспать, встал и записал его.) Трудно писался этот рассказ, каждое слово казалось не тем, каким бы должно быть в этом доме, где рядом, за стеной, трудится Шолохов. Но рассказ все же был написан. Назывался он «В ее городе».
— Почитай, — как-то вечером сказал Михаил Александрович.
— Он еще не готов, — ответил я. И в тот день, верно, рассказ еще не был совсем готов.
— Ну-ну, — ответил Михаил Александрович.
Прошло два дня, и он опять напомнил о рассказе. Я уже мог бы его прочитать, закончил, но мне стало страшно, к тому же в памяти возник один вечер. Это было в Москве. Михаил Александрович рассказал два изумительных по силе впечатления и обилию потрясающих деталей рассказа, которые, к сожалению, никогда не будут написаны им на бумаге, — один про коня и второй из времен гражданской войны. Их невозможно было слушать без волнения. Шолохов — могучий рассказчик, рассказывает так же, как и пишет, с глубинами душевного состояния героев, достоверно зная материал, с громадной любовью к человеку и прощая и наказывая его за добро и зло, как в самой жизни.