Тот, видимо, согласился. И вскоре пенсия областного значения была установлена для просительницы.
Выросший среди народа, в гуще его, Михаил Александрович не может быть равнодушен к его невзгодам и бедам. Большой государственной заботой о Родине, о благосостоянии народа пронизаны все выступления Шолохова на партийных и писательских съездах. Равного ему нет среди писателей. И вместе с тем он находит время сердечно сочувствовать ближнему. Встает он рано. И вот открывается калитка, и входит во двор женщина. У нее сгорел дом, погибло все хозяйство. Просит помочь деньгами па корову.
— Ну, как ей отказать, — рассказывал Михаил Алексапдрович, — сидит, плачет.
Как-то зашел разговор о славе, об известности. Было это в самолете, когда мы летели из Москвы в Ростов. В салоне вместе с нами были иностранные туристы, и гид показал им на Шолохова. Те стали глядеть на него, и он, заметив это, нахмурился и отвернулся. Тут я и спросил его о том, как он относится к тому, что его знают миллионы по его портретам.
— А так, — ответил Михаил Александрович и рассказал, как он однажды стоял у магазина на проспекте Максима Горького, ожидал жену. — И вижу, один из прохожих поворачивает ко мне. Извините, говорит, вы не Шолохов? Нет, говорю ему, не Шолохов.
Рассказал и молчит; сам делай вывод, как он относится к славе и известности.
Но знаю кому как, но мне всегда было разговаривать с Михаилом Александровичем трудновато. Казалось, о чем бы я ни заговорил, все он знает и поэтому ему неинтересно. Только однажды заинтересовался тайгой, изыскательской жизнью, когда я работал на изысканиях. Послушал. У него очень живое воображение. Говоришь словами, а он видит картины, и поэтому особенно крепко запоминает, как уже однажды виденное.
— Вот сейчас спорят о «дистанции времени», как вы к этому относитесь? — спросил я его.
— Знаешь, чем собака занимается, когда ей делать нечего? — ответил и отвернулся.
Про «Историю фабрик и заводов» сказал так. Надо ее писать как роман, тогда будут читать и узнают историю. А так, кто будет читать?
Перебирая в памяти все связанное с Шолоховым, не могу не рассказать о рыбалке в ту первую свою поездку в Вешенскую. Стоит ли говорить о том, какую я испытывал радость, что мне довелось быть рядом с Шолоховым, и не где-нибудь, а на Дону.
Выехали мы на двух машинах. Впереди «газик», за ним — грузовая. В грузовой — палатка, раскладной стол, стулья, снасти, еда. В «газике» Михаил Александрович с женой, Федор Шахмагонов и я. Вскоре за Вешенской зазеленел молодой борок. Оказывается, молоденькие сосны стали расти не сами по себе, о них позаботился Шолохов. И вот они укоренились в песке и шумят на свежем ветру. До этого же была песчаная пустошь. Теперь год от году все больше будут набирать силу сосенки, потянутся к небу, давая пристанище и дом и зверю и птице.
— Раньше у нас в степи было богато всякой живности. Химия много уничтожила, — говорил в раздумье Михаил Александрович.
Мы отъехали километров сорок, когда свернули с большака на узкую дорогу, ведущую к Дону. И остановились на берегу напротив станицы, примкнувшей к большой белой горе.
Поездки за границу Шолохова можно было бы установить по канадским, шведским, норвежским, финским, английским и других стран блеснам. В арсенале у него были такие искусно сделанные рыбки, что страшно было даже их забрасывать, — а ну зацеп? Наиболее любимой блесной Михаила Александровича был никелированный девончик. С этим девончиком, прицепленным к удилищу, я и побежал к воде. За мной устремился Шахмагонов. Течение на Дону быстрое. Только я приготовился забросить блесну, как всего в каких-нибудь пяти метрах от берега раздался сильный всплеск, еще, еще! Конечно, сразу же в памяти возникли те «шолоховские» сазаны, которые так зримо описаны в «Тихом Доне». Я тут же сделал заброс на всплеск, подматываю, топлю девончик, заставляю его быстрее бежать, и вдруг что-то грузно повисло на нем. И тут же удилище согнулось. «Сачок!» — крикнул я Шахмагонову. И вот у берега, у самых наших ног, что-то тускло блеснуло, и удилище еще больше согнулось, но тут же и выпрямилось, в сачке, — а сачки на Дону около метра в диаметре, — заворочался здоровый судак. И мы понеслись со всех ног к стоянке. А там еще только снимали с машины вещи, еще не успели даже развернуть палатку.
— Вот! — потрясая судаком в сачке, закричал Шахмагонов.
Михаил Александрович подбил указательным пальцем усы, живо оглядывая судака.
— Кто поймал? — спросил он.
— Сергей, — ответил Шахмагонов.
— Удачлив, черт! — восхищенно сказал Михаил Александрович.
И сколько раз я потом наблюдал его восторженное отношение к людям, их поступкам, какому-то слову, в которых проявлялась их ловкость, смекалка, зрелость, острота ума.