— На семнадцатом, — ответил Ирвин, — в хранилище с какими-то склянками.
— А я на восьмом. Сторожу големов, которых анкхели не сумели расколдовать. Ну и чудища, скажу я тебе! Во-первых, огромные, во-вторых, отвратительные до невозможности. Создавшие их колдуны велели им убивать, так что с тех пор эти монстры только и делают, что размахивают клешнями и щелкают челюстями. Иногда мне кажется, что рано или поздно они перегрызут прутья своих клеток и вырвутся на свободу. Вот тогда в Маор-Агтоне будет веселый день! — Зимария усмехнулся и отхлебнул пива.
— Мои подопечные куда спокойнее, — заметил Ирвин, — сидят себе по склянкам.
— Да, но готов побиться об заклад, что, освободись они, и через пару часов от Черной Башни не осталось бы и камня. Э, да что там через два часа? — Зимария махнул рукой. — Мигом бы все разнесли! Кого ни попадя здесь не держат, только самых смертоносных созданий. Иногда я думаю: неужели в мире может быть столько нечисти? Откуда она берется? И знаешь что? Большую часть создают люди, — Зимария кивнул. — Колдуны в основном. Все-то им неймется. Сляпают какую-нибудь гадость, полюбуются, а та или сбежит, или от рук отобьется и давай крошить всех подряд, пока ее не уничтожат или не поймают. А тогда переправляют сюда.
— Мне бы хотелось как-нибудь взглянуть на големов, которых ты сторожишь, — сказал Ирвин, — но, должно быть, входить в хранилище никому, кроме тебя, нельзя?
— С чего ты взял?
— Так мне сказал Самаил. То есть я имею в виду, что я не должен пускать в свое никого. Поэтому и решил, что у тебя то же самое.
— Вовсе нет. У тебя хранятся всякие аморфные сущности, которые заключены в хрупкие сосуды, а моих големов никто, даже если и захочет, не освободит, не то что случайно, — объяснил Зимария. — Так что могу показать тебе своих железных монстров. У меня даже есть несколько образцов из Аштора.
— Из самого Черного замка?
Зимария гордо кивнул.
— Знаешь, — сказал он, вдруг улыбнувшись, — я часто говорю о них «мои», словно сам их сделал. Не обращай внимания, ладно? Все-таки семь лет сижу с ними. — Зимария покачал головой и глотнул пива.
— Договорились. Когда мне можно на них посмотреть?
— Когда хочешь, — Зимария пожал плечами. — Хоть сейчас.
— Охотно.
— Тогда заканчивай ужин или как ты это называешь, а я пока допью пиво, и тогда пойдем в мое хранилище.
Ирвин постарался справиться поскорей, так что через четверть часа они с Зимарией уже шли по коридорам, рассуждая о том, что Маор-Агтон — не совсем то место, где хотелось бы провести остаток дней. Вскоре сни добрались до восьмого уровня. Коридоры здесь были выше и длиннее, а двери тускло поблескивали металлом.
— Похоже, здесь хранятся существа пострашнее тех, что доверили мне, — заметил Ирвин.
— Совсем не обязательно, — отозвался Зимария, — скорее всего, они просто большие и не помещаются в другие хранилища. Как мои. Но это не значит, что они опасней остальных. Да и вообще, кто знает, какие из заключенных представляют большую опасность? Пожалуй, только Мираэль.
— Кто это? — спросил Ирвин.
— Он здесь главный, если я не ошибаюсь. Во всяком случае, так просто его не увидишь. Я, например, встретился с ним за все время дважды, — Зимария покачал головой. — И, я тебе скажу, не хотел бы столкнуться с ним еще раз.
— Почему?
— Он выглядит не совсем так, как анкхели, хотя, наверное, является одним из них. Во-первых, Мираэль почти в два раза больше, во-вторых, у него черная чешуйчатая кожа и красные глаза без зрачков. Представляешь: такое впечатление, что на тебя смотрит… даже не знаю, с чем это можно сравнить, — Зимария поежился. — И еще: крылья у него сделаны из стали, и каждое перо заточено, как бритва. Один взмах — и человек распадается на десятки кусочков.
— Ты видел это?
— Да. Однажды в Маор-Агтон проник какой-то колдун, уж не знаю зачем. Думаю, хотел прихватить парочку тварей для личного пользования. Анкхели его вычислили и доложили Мираэлю. Тот появился и, не задавая вопросов, превратил колдуна в кровавое месиво. Я тогда находился на галерее и до сих пор не могу вспоминать это зрелище без страха. Иногда по ночам мне кажется, что Мираэль пришел за мной, хоть я ничего такого и не сделал.
— А во второй раз?