— Это общественная необходимость!
— Попытка выкопать себе нору не тянет на общественное деяние, — возразил я.
— Это не нора, а выход!
— Тупо, — презрительно сказала Сэкиль.
— Погоди, Сека. А правда, что будет, если сломать стену?
Все задумались.
— Мы выйдем отсюда! Выйдем на свободу! — убеждённо заявил Стасик.
— Заткнись… — оборвала его Натаха. — Какую, в задницу, свободу… Ты правда думаешь, что всё так просто?
Я пытаюсь мысленно визуализировать план этажа. Выходит, что действительно эта стена относительно него наружная. Если предполагать, что какая-то «наружа» вообще существует.
— Вот проковырял ты, допустим, дырку. А дальше что? Прыгать с парашютом из трусов?
— А с чего ты взял, что этаж высоко?
Все снова задумались. То, что по лестнице можно спуститься так же, как и подняться, ни о чём, по большому счету, не говорит. Потому что если спускаться достаточно долго, то спустишься обратно на свой этаж, как по лестнице Эшера. Тут вообще всё такое… Эшерское.
— Я бы проковыряра и грянура. Одним гразком, — вздохнула Сэкиль. — Интересно зе…
У запасливой Натахи нашлось ещё несколько железяк, и мы вгрызлись в стену, как шахтёры-стахановцы. Скоблим, долбим, ковыряем раствор. Расшатываем и выколачиваем кирпич. Если не идёт — забиваем в щель деревянный клин и поливаем водой. Пока долбим другой, разбухшая древесина отламывает этот. Продуктивность метода не высока, но какой толщины вообще может быть эта стена? Три кирпича? Четыре?
Оказалось — шесть. Очень капитальная стенка. Выдернутый кирпич полетел на пол, а мы столкнулись бошками у квадратной дырки.
Воздухом свободы оттуда не веет. Ничем особо не веет. Темно. Какое-то помещение. Фонарик выхватывает лучом только стену напротив.
— Пахнет… Как тут, — разочарованно принюхалась Натаха. — Ну что, доламываем? Если вынуть кирпичей семь-восемь, то можно запихать туда Сэкиль, она тощая.
— Я стройная. В отрисие от некоторых. Но не надо меня запихивать. Подоздите, я сейсяс.
Азиатка выбежала из комнаты и унеслась по коридору в сторону душевой. Мы с Натахой переглянулись и пожали плечами. Стасик так и торчит у дырки.
— Свет! Там свет! — закричал он, отпрыгнув.
Споткнулся о разбросанные кирпичи, сел с размаху на жопу. В отверстие посветили снаружи фонариком.
— Привет, дятры! — сказала Сэкиль. — А вы думари, всё так просто?
— Как ты догадалась? — спросил я её, когда мы собрались в нежилой комнате. В другом конце коридора, последняя, торцевая.
Если разобрать стену, то можно бегать кругами. По совершенно прямому на вид коридору.
— Это зе пространство Пенроуза. Инасе и быть не могро.
***
На бывшем «горячем», а теперь чуть тёплом этаже Натаха облазила всё — простучала трубы, начертила на вздувшейся штукатурке схемы, долго вникала в логику. Пар всё ещё идёт, на сооружённом из обломков постаменте разогревается еда. Но я без всяких схем и чертежей вижу, что давление упало сильнее.
— Помыться можно тут!
Из косо торчащего обломка тонкой трубы потекла вода, как только Натаха повернула вентиль.
— Советую поторопиться, пока горячая!
— Ура насей Натасе! — Сэкиль, не смущаясь, сбросила одежду и начала намыливаться под тонкой струёй воды. — Мне так этого не хватаро!
Натаха, поколебавшись, последовала её примеру. Я, зная, как она стесняется своего тела, отвернулся.
Когда настала моя очередь, вода уже еле тёплая. Мы постирали бельё, повесили на горячую трубу сохнуть, улеглись на притащенную с нашего этажа кровать.
— Секиль, ты же что-то поняла, да? — спросил я.
— Скорее, вспомнира, — вздохнула азиатка. — Сто-то меняесся, Кэп-сама. Я борьше и борьше вспоминаю.
— Не мни сиськи, Сека. Говори уже, — мрачно сказала Натаха. — Хотя чую, что ничего приятного не услышу.
— Когда-то это быро моей работой. Проектирование топорогии пространства в метрике Пенроуза.
— Что за Пенроуз такой?
— Математик. Он занимарся квантовыми эффектами сознания. Доказар, сто активность мозга — это сусественно квантовый процесс, явряюссийся «объективной редукцией» квантовых состояний пространства-времени.
— Ничего не понял.
— Коррапс ворновой функсии как средствие выбора, соверсаемого субъектом, — вздохнула она.
— Понятнее не стало.
— Невазно. Он есё известен как создатель «невозмозных фигур».
— А не Эшер разве? — проявил я внезапно всплывший огрызок эрудиции.