— И сантехника, — добавил Сэмми, показывая на кран, напор воды в котором падает на глазах, превращаясь в тоненькую струйку, потом в капель, а потом пересыхая окончательно.
— Насосы, похоже, тоже встали…
— Да, Натаса! И кто виноват, сказы мне?
— Тот, кто хоть что-то делает, да? А не тот, у кого тонкие лапки из красивой жопки?
— Мозет, этот «кто-то» луцсе посидер бы на попе ровно? Дазе если она у него не такая красивая?
— Никто не виноват, — я придержал их руками. — Говно случается. У меня есть идея — мы с вами знаем место, где много пара и горячих труб. Там наверняка можно согреть еду.
— Если там есё сто-то остарось от чьих-то шаровривых русёнок… — мрачно буркнула Сэкиль.
— Вы чего-то недоговариваете! — возмутился Стасик.
— Хочешь поговорить об этом? — спросил его я, но он сразу расхотел.
Хреновый из меня психотерапевт.
***
Первое, что мы увидели на техническом этаже, — дверь. Она лежит прямо на лестничной площадке, пролетела метров пять, причём выбив решётку тамбура. Внутри темно, тянет теплом и сыростью, что-то тихо шипит и громко льётся. Луч фонарика Сэкиль зловеще подсветил стену тумана и канул в её молочной белизне.
— Страсно как-то, — сказала она.
— Раз есть пар — есть тепло! — уверенно сказала Натаха и шагнула внутрь.
За нами в этот поход увязались не все, но десяток человек, которые тащат контейнеры с мёрзлой едой — это уже толпа, достаточная для дурной суеты и неразберихи. Мне пришлось брать на себя командование, потому что Стасик решил, что он пока недостаточно голодный. Сам факт выхода за пределы этажа его почему-то пугает до усрачки. Хотя ничего особо страшного тут нет. В основном пусто и уныло.
— Не толпимся, не разбредаемся, идём как школьники на прогулке — парами, держась за руки. Или за контейнеры, кто их несёт. Последствия техногенной аварии могут быть опасны!
Одного фонарика мало, но влажный теплый туман рассеивает его свет, давая возможность оценить масштабы разрушений.
— А неслабо хлопнуло! — прокомментировала Натаха с некоторой гордостью.
Идущая по коридору толстая труба раскрылась вдоль, вывернувшись наружу острыми краями разрыва и разбросав клочья теплоизоляции. Несколько труб помельче скрутило и поломало, двери в боковые помещения сорвало с петель, штукатурка с потолка стекла на облупившиеся стены, под ногами чавкает сырая побелка.
— Тут следы, — сказала Сэкиль, направляя луч фонаря вниз.
На белом от потолочного мела полу отчетливо видны отпечатки нескольких пар ног. Почему-то босых.
— Плевать на следы, — отмахивается азартно Натаха, — я хочу увидеть магистральный стояк!
— А мне вот не плевать, — мрачно сказала Абуто, подбирая с пола какой-то стальной штырь. — Я помню…
Той комнаты, где её мучили, практически не осталось — даже стены вспучило в коридор, ощерив их выломами штукатурки. От трубы с вентилем остался только раскрывшийся железным цветком пенёк — и развернувшийся в оборванный по краям лист металла.
— Велика сила пара! — уважительно прокомментировала Натаха.
В центральном помещении, на удивление, горит свет. Тусклая лампа во взрывозащитном плафоне уцелела, хотя почти ничего не освещает. Толстая, в такую человека можно засунуть, труба магистрального стояка вздулась железным бочонком, как будто туда затолкали мяч, и треснула. Из небольшой трещины струйкой бьёт пар, издавая негромкий шипящий свист.
— Крепкая, зараза, — сказала Натаха. — Всю обвязку сорвало, байпасы послетали, а её только раздуло. Кто хотел жратву греть? Ставьте контейнеры под пар.
— А она не ропнет? — осторожно спросила Сэкиль.
— Нет уже. Давление стравилось по вторичному контуру, когда полопались трубы в коридоре. Ох тут весело, наверное, было…
— Ещё как, — раздался скрипучий голос из темноты коридора. — До сих пор хохочем.
Наверное, это один из фанеромордых. Но без фанеры. И без морды. И без одежды. И, кажется, почти без кожи. Она свисает с него неровными клочьями, обнажая подваренное до серого цвета мясо.
— Посему он зивой?
Этот вопрос, наверное, пришёл в голову всем. Человек с таким процентом ожога тела должен умереть от интоксикации за несколько часов, если почему-то не умер от шока сразу. Да у него глаза сварились! Торчат в глазницах белыми шариками.
— Потому что жива ведьма, — пояснил варёный. — Мы не можем умереть, пока она жива. И да, если вам интересно, — мне больно. Так же больно, как было в первый миг. Всё время. Всегда. Но я не могу умереть от боли, а кричать от неё мы устали.