Они кинулись из тумана, вооружённые острыми обломками железа и палками. Их варёные глаза ничего не видят, но это не мешает: помещение небольшое, скрыться некуда, а если они ранят друг друга — им плевать. Им уже не может стать больнее.
Туман стал розовым.
Прежде чем я застрелил последнего, он успел перехватить Абуто горло острым, кривым, похожим на толстый серп обломком, и захохотать, облившись её кровью. Хорошо, что здесь нет снов — эта картинка снилась бы мне до конца дней моих. Сэмми пал, как герой, пытаясь не допустить их до девушки. Остальные пали просто так, оказавшись на пути. Натаха и Сэкиль не пострадали. Мы стояли в стороне, и ломившиеся прямиком к Абуто варёные щитомордники на нас не наткнулись. Я перестрелял их в затылки, и они даже не обернулись. Наверное, им всё равно. Всё закончилось за несколько секунд.
— Какой пиздесь… — выразила наши общие мысли Сэкиль.
— Сходили, блядь, покушать, — добавила Натаха.
***
— Как ты думаешь, они совсем умерли? — спросила Натаха, пока мы несли тела Абуто и Сэмми на этаж-морозильник. — Или проснёмся утром, а они снова с нами, как и не было ничего?
— Не знаю. Здесь вообще нет никакой логики.
— Ири мы её не видим, — сказала Сэкиль. — Потомусто у нас память прохая. Дазе пока мы не теряри её носью, всё равно помнири не всё. Сто происходит? Как мы сюда попари? Кто мы?
— Да, Сека права. Нихрена мы толком не помнили, только круг койка-сортир-столовая-койка. Вечный цикл.
— По крайней мере, цикл мы поломали. Теперь будет что-то другое.
— Казется, я узе об этом зарею.
На холодном этаже уже не так холодно. Стены покрылись толстой шубой инея. Нас в одних рубашечках прихватывает ощутимо — но не тот лютый мороз, что был раньше.
— Логично, — констатировала Натаха, сгружая тело Сэмми на то же место, куда мы не так давно клали труп Васятки. Его там, кстати, не оказалось, хотя я бы не удивился. — Мы взорвали «горячую» часть, значит, холодная нагреется.
Я уложил рядом худую и лёгкую Абуто. Её смерть не отзывалась во мне какой-то трагической потерей. И не потому, что я ожидал её увидеть живой (и не вспомнить о её смерти) завтра. А потому что… Кстати, почему?
— Такое ощущение, что всё не всерьёз, — ответила на мой невысказанный вопрос Натаха. — Как будто это не имеет значения. Словно всё ненастоящее — и смерть, и жизнь.
— Ты осень права, Натаса, — сказала Сэкиль. — Осень-осень. Ты дазе не понимаес, как ты права.
— Что-то вспомнила? — спросил я.
— Только осюсение. Не понимание. Это неправирьно, и знасит, невазно. Не знаю. Казется, сто дорзна знать, но не знаю.
— Пойдёмте, холодно тут, — Натаха коротко кивнула убитым, как бы прощаясь, и мы оставили их одних.
***
Прозвучит цинично, но мы вернулись на «горячий» этаж, разогрели еду и оттащили её на свой. И тяжёлые неудобные контейнеры напрягли нас больше, чем лежащие там тела. Права Натаха — нет ощущения реальности. Я думаю, это потому, что нет нормальной памяти. Мы — это то, что мы помним. А здесь все воспоминания — как многократно переписанная аналоговая аудиозапись. Каждый раз чуть-чуть теряешь в качестве, а в конце концов всё тонет в шумах и помехах. Не поймёшь толком, что это было, — парадная речь? Песня? Сказка? Может, это кто-то спьяну неприличный анекдот рассказал, а ты вслушиваешься, как дурак, смысл жизни там ищешь.
Стасик попытался было залупиться, но, посмотрев на нас, измазанных чужой кровью и пахнущих порохом, заткнулся сам.
— Их больше нет, — это всё, что я ему сказал.
И хватит с него. Патронов осталось всего ничего — вот это проблема. А Стасик… Да хер с ним.
Заперлись на складе, уселись на кроватях. В помещении осталась одна рабочая лампа, она неприятно гудит и ещё более неприятно мерцает. Темновато и неуютно, мы сидим, прижавшись друг к другу. Нам хреново, а вместе чуть легче. Абуто и Сэмми были нам… Да никто. Мы и сами-то себе никто. И звать нас никак. Но все же они были «наши», нас стало меньше. Это угнетает.
Я как мог тщательно и подробно записал события дня, а Натаха с Сэкиль, несмотря на мои уговоры, не стали.
— Ты нам все расказес.
— Мы тебе доверяем, Кэп.
Им просто безразлично. Слишком тяжёлый день. Слишком тяжёлое всё. Я жду полуночи — или когда там меня ресетит — с нетерпением. Были бы тут часы, смотрел бы на них не отрываясь. Да, завтра всё постепенно вспомнится, но уже не так. Затёртая перезапись перезаписи — совсем не то, что оригинал. Не так ранит. Меня люто бесил этот цикл, но сейчас мне кажется, что это даже гуманно. Как наркоз. Пусть даже это наркоз по башке поленом.