ГОРДЕЕВА: Сев в машину, ты позвонила мне и молчала.
ХАМАТОВА: Меня вез кремлевский водитель, я не могла говорить, ты же понимаешь.
ГОРДЕЕВА: Мы молчали с тобой в трубку минут двадцать, наверное. Точнее, ты молчала, а я тебе задавала миллион вопросов, а ты только мычала.
ХАМАТОВА: Я не мычала, я плакала. Водитель довез меня до дому, кажется, ты уже меня там ждала. Мы встретились. И, по-моему, так, молча, весь вечер и просидели. А, нет, ты, кажется, всё-таки одну фразу произнесла.
ГОРДЕЕВА: Я сказала: “По крайней мере, ты попробовала”. Если отмотать эту историю назад, ты бы еще раз пошла?
ХАМАТОВА: Да, конечно, конечно пошла бы, вот только, наверное, не встала бы и не ушла. Я бы скотчем примотала себя к этому стулу, гвоздями прибила бы. Но я бы не ушла.
Знаешь, я всегда эту встречу вспоминаю, когда слышу у себя за спиной жутко некомпетентные разговоры, будто я приближена к власти, пинком или коленом могу открыть любую дверь и любую проблему решить.
И все же это была важная встреча: я тогда впервые увидела Владимира Путина… другим.
ГОРДЕЕВА: Каким?
ХАМАТОВА: Другим.
ГОРДЕЕВА: И ты больше никогда не пыталась через него решить какие-то вопросы?
ХАМАТОВА: Я всегда пыталась и буду пытаться.
ГОРДЕЕВА: И будешь дальше молча слушать обвинения?
ХАМАТОВА: В чем? В том, что пытаюсь?
ГОРДЕЕВА: Например, в том, что пошла и получила вторую в своей жизни Госпремию от государства, которое приняло “закон Димы Яковлева”?
ХАМАТОВА: Катя, я совсем недавно поняла, что нет никакого объективного понимания справедливости. Вот эти люди, которые обвиняют меня в том, что я иду на сделки с властью, в чем-то совместно с ней участвую, эти люди, которые пишут мне к постам в инстаграме комментарии: “Трусы надень или крестик сними”, – комментарии, которые потом читают мои дети и спрашивают: “Мама, это они – о чем?”, – эти люди убеждены, что я в своих поступках исхожу из личной выгоды. “Она то-то и то-то сделала, – думают они, – чтобы потом озолотиться: получить звание, или там Госпремию, или квартиру, или что-то в этом духе”. Люди, которые выкручивают мне шею, не задумываясь, разумеется, о том, как это потом отразится на мне или, черт со мной, на моих детях, – они же меряют меня по себе! Им и в голову, уверена, не приходит, что для меня ни звания, ни премии не имеют никакой цены. А для них, значит, имеют. И если они действительно считают, будто всё, что я делаю, я делаю ради званий, орденов и очков, значит, их мнение не может и не должно быть для меня чем-то серьезным и существенным. На него не следует оглядываться. Потому что будешь оглядываться – никуда не сдвинешься с места, не сможешь просто ничего делать. Ну вот смотри, наша больница, которая совершенно очевидный срез общества – это точка приложения наших усилий, а люди – дети и их родители – те, ради кого мы собираем деньги: рубимся за каждый рубль, устраиваем все эти концерты и аукционы. Понятно, мы делаем это ради того, чтобы дети выздоравливали, а не ради благодарности. Но часто мы не то что не получаем никакой благодарности, мы сталкиваемся с простым и прямолинейным потребительством.