– Разве ты не помнишь?
– Когда такое бывает, я никогда не помню. – Он решительно покачал головой. – Родня повторяет мне после мои слова, но я не узнаю их. Я не знаю, что предсказываю. Моим языком говорит Кыдай-Бахсы, Покровитель кузнецов. Он переносит мои глаза в будущее и вещает моим голосом.
– Пусть так, – согласился Иван, – пусть так. Я не понимаю, как ты можешь сказать что-то и не помнить об этом, но пусть так и есть. Важно, что ты предупредил Сашу о неприятностях в дороге. Раньше я нипочём не поверил бы в чудо, но сегодня я собственными глазами видел, как ты общался с оленем, то есть с Матерью, как ты говоришь, с Матерью-Зверем. И я верю в твоё предупреждение. Вот если бы ты мог точнее указать место, где упадут его сани.
– Чьи сани?
– Александра, начальника нашего.
– Я не мог предсказать ему ничего, – задумчиво ответил Якут. – Нет, не мог. Я предупреждаю только родственников. Не я решаю, а Мать-Зверь и Кыдай-Бахсы. У меня связь только с людьми моей крови. Я не мог предупредить начальника ни о чём… Должно быть, я говорил о ком-то из моего рода, кому предстоит дорога на оленях. Не знаю…
– Но ты говорил на русском языке, ты обращался именно к нему, ты смотрел на него.
– Не знаю, – равнодушно повторил туземец.
– Прости, что я допытываюсь, но слишком много здесь остаётся для меня непонятным… – Иван сделал неопределённый жест. – Я всю жизнь провёл в большом городе. Там нет шаманов. Там нет оленей. Там никто не носит ружей с собой, никто не убивает. То есть я, конечно, не совсем прав. Там тоже убивают, поэтому существует полиция, чтобы следить за порядком и ловить убийц. Но там всё по-другому. Как бы это яснее выразить? Ты слышал, как Александр говорил, что ему хочется быть вольным. Так вот, он прав: в городе воли нет. Там всё похоже на тюрьму. Там все рабы чего-то. Но самое ужасное заключается в том, что почти никто не понимает этого.
– Разве там есть один хозяин? Разве там все работают на него?
– Там хозяйничают деньги. Ты знаешь, что такое деньги?
– Знаю, но у меня их нет, они мне не нужны.
– У тебя их нет, – согласился Иван, – ты свободен от них. Ты служишь самой жизни. Ты знаешь её суть. Звери дают тебе мясо и шкуры, лес даёт кров. Это, конечно, дикий образ жизни, но в нём, несмотря на его кровавость, я вижу больше разумности, чем в городском существовании. Там, впрочем, крови не меньше, просто она скрыта от глаз, там делается всё, чтобы не дать крови проступить наружу. Горожане называют себя людьми цивилизованными, они привыкли считать кровь чем-то гадким, омерзительным, почти непристойным. Но ты, наверное, не понимаешь, о чём я говорю.
– Значит, ты не жил здесь никогда? – спросил Эсэ. – И твой отец тоже?
– Мой отец скончался много лет назад. Он всю жизнь провёл перед пылающим камином, любил читать рыцарские романы, носить шёлковый халат и держать возле себя борзую суку. Ты, я полагаю, понятия не имеешь, что такое шёлковый халат и рыцарские романы. Это и не обязательно знать.
– Ни ты, ни твой отец не были здесь. Значит, ты не нужен мне, – сказал Эсэ.
– В каком смысле?
– Я ищу человека, застрелившего моего отца. Вернее, ищу его сына.
– Стало быть, про месть ты говорил серьёзно? – Иван нахмурился. – Я почему-то думал, что ты пошучивал. Юмор у вас тут своеобразный. Получается, что ты… Да, мне пора бы уже свыкнуться с мыслью, что жизнь человеческая в лесу стоит не дороже сухого дерева, а то и дешевле. Но ты… Как такое возможно? Я же видел, как ты с оленем разговаривал… Хорошо, хорошо, не с оленем, а с Матерью звериной, но для меня она всё равно обыкновенный олень или олениха. Если тебя подпускают к себе звери, если ты понимаешь их язык, то разве может внутри тебя жить сила, несущая разрушение и убийство? Не верю.
Эсэ пожал плечами.
– Я не прошу, чтобы мне верили.
Когда Селевёрстов покинул чум, Эсэ тяжело вздохнул. Настроение у него было дурное. Он ничего не помнил из того, что произошло утром, хотя шаманил целенаправленно. Это настораживало его и пугало. Он хотел поговорить с Матерью-Зверем. Он сильно нуждался в таком разговоре, нуждался в подсказке. Но к своему глубочайшему сожалению, Эсэ запомнил только одно: Мать-Зверь сказала ему, что он ошибся и пошёл не по той тропе. Эсэ не понял её слов. Сидя сейчас почти в полной тишине, он пытался припомнить что-нибудь ещё. Ведь не только с этими словами обратилась к нему Мать-Зверь! Она должна была сказать что-то ещё, как-то пояснить. Он сбился с пути? Но где? Когда? Куда теперь идти? Почему Мать-Зверь ничего не объяснила? О чём она говорила? Что ему делать теперь? Уехать ли прямо сегодня с зимовья? Или же начать сию же секунду стрелять во всех подряд? Что ему делать? В чём заключалась ошибка Эсэ? Что имела в виду Мать-Зверь?
***
– Саша! – Иван сел за стол. – Медведь ушёл.
– Он постоянно уходит куда-то, – отмахнулся Галкин. – Я дважды видел, как он на противоположную сторону ходил и сидел неподвижно на горе, думал о чём-то или с духами своими общался. Вот и теперь колдовать куда-нибудь отправился.
– Нет. Я думаю, что он ушёл из-за тебя. Ты же прогнал его вчера, велел убираться прочь.
– Мало ли что я сказал. – Александр что-то записывал в тетрадь. – Проклятые чернила совсем застыли… А что, он лошадей своих увёл?
– Нет, на лыжах ушёл. Куда же в такой снег верхом-то?
– Значит, возвратится. Обиделся, должно быть. А что говорят Тонги?
– Хмурятся. Боятся, что оюн со злым сердцем ушёл, – ответил Иван с расстановкой. – Они думают, что он отправился охотиться. Сам себе пищу добывать будет.
– Значит, и впрямь обиделся, раз из нашего котла есть не хочет. Ну ладно… Время покажет.
– Не учудит он теперь чего-нибудь дрянного? – осторожно спросил Иван.
– Нет, что мы дурного сделали ему? Впрочем, кто его знает? Ты слышал, как он на жизнь смотрит. Лишнего оленя не посмеет завалить, а человека всё же прибьёт, чтобы закон мести исполнить. – Галкин задумался и стукнул, обмакивая стальное перо, о дно чернильницы. – Нет, не будет он вредить нам. Не настолько я задел его.
Минуло три дня. Эсэ не появлялся.
Никому в голову не могло прийти, что он устроился на противоположном берегу Олёкмы в нескольких километрах от зимовья, поставив для себя крохотный шалаш и плотно обложив его снегом. Эсэ не чувствовал себя ни обиженным, ни обозлённым. Он ждал. Галкин намеревался в ближайшие дни отправить к перевалу очередную партию рабочих. Её-то и поджидал Эсэ. Его шалаш стоял чуть в стороне от санного пути, скрытый густыми елями. Эсэ имел прекрасную возможность обозревать окрестности и особенно поворот, из-за которого могли показаться сани, покинувшие зимовье. Никто из провожавших не пошёл бы так далеко, и Эсэ был абсолютно уверен в успехе задуманного дела.
На четвёртый день после того, как он устроился, его глаза уловили далёкое движение, и вскоре из-за белого склона холма выкатила пара саней. Утренний воздух беспокойно двигался, разбрасывая мелкие снежинки и предвещая бурю. Эсэ повесил через плечо сумку с патронами для ружья и винтовки и быстро побежал на лыжах наперерез саням, держась в низине и оставаясь невидимым для путников. Выбрав такую позицию, чтобы стрелять можно было наверняка, он сбросил лыжи и залёг в снегу. С каждой минутой сани приближались, доносился звон бубенцов, даже храп оленей стал различим.
Якут поднялся над сугробом и выстрелил из ружья, свалив оленя и остановив тем самым движение первых саней. В следующую секунду он сделал то же самое со вторыми санями. Бросив ружьё, он схватил винтовку и двумя пулями сразил погонщиков.
– Это же Медведь! – услышал он чей-то голос. – Эй, Миша! Ты рехнулся! Брось палить! Мы же свои, сукин ты сын! Слышишь?
Он увидел, как к нему побежал, размахивая руками, один из рабочих. Остальные распластались на санях, боясь поднять головы. Кто-то громко матерился. Эсэ дотянулся до ружья, уверенными движениями загнал в стволы два новых заряда и добавил недостающие патроны в винтовку.
– Медведь! Ты что? Это же мы! – На вторых санях кто-то приподнялся и тут же рухнул на спину под звук грохнувшего ружья.