– А я тебе говорю: пошла прочь, сука! – надрывался мужик с палкой.
– Довольно с нас твоих дел, стерва! – бросилась на девушку одна из баб и размашисто стукнула её по спине. – Не смей сюда соваться!
Кто-то из мужиков с силой ударил кулаком девушке в лицо. Она всколыхнула чёрными волосами и упала в пыль.
«Вот тебе и тихая жизнь, – подумал Василий. – Над головой такое ясное, нежно-голубое небо с лёгкими белыми облаками, а под этим небом озверелое мужичьё лупит девку. И никакого у них чувства прекрасного».
– Под знамёна! Ша-а-гай! – пронеслась команда.
Батальоны повернулись, издав шумный металлический шелест задевших за пряжки затворов.
– Эй, мужики! – крикнул кто-то из офицеров. – Может, оставите девку в покое?
– Не в свои щи ложку не суйте, ваше благородие!
Батальоны дружно затопали, из-под ног поднялась густая пыль.
– Запе-е-вай!
Грянула походная песня.
В следующую минуту из-за ближайшего дома вынырнул человек с вилами.
– Убью! – вопил он, пуская на окладистую бороду слюни изо рта. – Отступись, братцы! Заколю суку!
Деревенские отхлынули от лежавшей на земле девушки. Кто-то из баб испуганно взвыл. Верещагин вдруг ясно ощутил, как через несколько секунд в гибкое девичье тело вонзятся длинные зубья вил, он почти услышал звук железа, прокалывающего мясо…
И он метнулся к скорчившейся в пыли фигурке. Он не видел ничего, кроме страшных вил, их искривлённых зубьев с налипшими кусками земли и стеблями травы. Время остановилось… Пространство заполнилось тишиной, выдавливая из неё глухие удары ног о дорогу и хруст мелких каменьев под жёсткой подошвой… Перед глазами поднимались и опускались вилы – четыре тонких штыка, четыре грязные спицы, четыре стальных жала… Лицо мужика с вилами наперевес раздулось, расплескалось, затянуло рябой кожей всю улицу… Девушка тяжело подняла голову и поглядела вперёд. Щека под левым глазом распухла от удара, из правой брови сочилась кровь, ко лбу прилипло несколько соломинок… Её взор, её тёмные глаза… Прядь чёрных волос медленно стекла по лбу на удивлённое лицо…
Затем в одно мгновение всё сместилось, пришло в движение, поднялся невообразимый шум, крики, заклубилась пыль. Кто-то из крестьян прыгнул было навстречу мужику с вилами, но отскочил обратно, испугавшись. Тот продолжал бежать, стремительно приближаясь. Верещагин споткнулся и схватил лежавшую девушку за плечи. С силой рванув её на себя, он поднял её одной рукой, другую выставив предупреждающе в сторону бешеного мужика.
– Уйди! Убью!
Вилы развернулись и черенком ударили Верещагина по голове. Василий качнулся и вцепился в бородача.
– Убью стерву! – продолжал реветь тот, стряхивая с себя фигуру в военном мундире.
Батальоны маршировали, взбивая пыль. За громкой песней, общим топотом, бряцаньем оружия и скрипом колёс мало кто слышал теперь шум деревенской свары. Лишь ближайшие к месту драки солдаты посматривали на происходившее, но никто не решался покинуть строй, чтобы остановить избиение.
– Уйди, ваше благородие! – Бородач сбросил с себя поручика.
Он решительно замахнулся вилами, готовый вонзить их в опять упавшую девушку. Верещагин успел подкатиться к ней и оттолкнуть её обеими ногами, выведя тем самым из-под страшного удара. Вилы с хрустом вонзились Василию в ногу. Он вздрогнул, но не вскрикнул, хотя испытал сильную боль. Он даже сумел подняться, после того как бородач выдернул вилы. Он выпрямился, удивлённо развёл руками, будто не произошло ничего особенного и проговорил, пытаясь справиться с дыханием:
– Ты, подлец, рехнулся!
– Убью, язва! – заорал мужик и снова вскинул над головой вилы.
Раздался выстрел. Крестьяне от неожиданности замолчали, обернулись и увидели, как в их сторону побежали несколько офицеров. Прапорщик Крестовский вытянул перед собой руку с зажатым «наганом».
– Разойдись, сволочь! – вопил он фальцетом.
– Вашбродь! – появился неизвестно откуда Никифор. – Что ж такое делается!
Мужики и бабы бросились врассыпную. Некоторым досталось по спине – ротный командир подлетел на чёрном коне и принялся стегать наугад плёткой.
– Что! Что! Шкуру спущу! – слышался его разъярённый голос. – Повешу! Расстреляю! Холопы! Гниды! Что! Что! Всех сюда! Всех зарою! Всех на корм свиньям пущу! Что! Что!
В считанные секунды мужик с вилами оказался под грудой солдат, самозабвенно начавших колотить его. Верещагин сделал шаг в сторону спасённой девушки и упал – нога подогнулась под ним.
Пытаясь подняться, он снова свалился, и конь, на котором проскакал мимо ротный командир, задел его копытом по голове.
– Прошу простить, господин поручик. Как вы?
– Полный набор удовольствий. – Василий обхватил голову обеими руками.
– Вашбродь, позвольте ногу. Что там? Батюшки! Полный сапог кровищи!
Верещагин лежал неподвижно. Его мутило.
– Плесните его благородию водицей, – донёсся чей-то голос, – сомлеет сейчас. Эка его оприходовали.
– Верещагин, как ты? Василёк, живой ли? – нагнулся над ним Крестовский. – Господа, давайте за лекарем! Где Крупенин, где эта бледная крыса? Дайте кто-нибудь пакет, надо срочно перебинтовать!
– Ты что, сучий выродок! – слышался из-за спины Крестовского злобный рык. – Ты на офицера руку поднять посмел? Да я тебя за это на каторге сгною! Вот тебе, получай, свинячий сын!
Сквозь чёрный шум в голове Василий Верещагин сумел собрать воедино все звуки и понял, что бородач с вилами был сильно избит и что бить его будут ещё долго, вымещая на нём тоску, накопившуюся за долгий поход. Возможно, этого мужика даже убьют.
Явившийся полковой лекарь обработал рану на ноге и объявил, что поручику Верещагину лучше остаться в деревне. Покачивая лысеющей головой, он склонился над Василием и смотрел на него мутными глазами, левый нервно подёргивался.
– Вот так, голубчик. С ногой вас, конечно, угораздило… – Он причмокнул оттопыренными губами. – Да и с головой вы того…
Верещагин слушал молча. Он был слаб и испытывал ко всему если не отвращение, то равнодушие. Его бледное лицо не выражало никаких чувств.
– Вы слышите меня, голубчик? – дёрнул глазом лекарь. – У вас, судя по всему, сильное сотрясение. Два удара пришлось по голове… Так-с… Оставляю вам порошки. Принимайте трижды в день. А это мазь, пусть ваш денщик обрабатывает вашу ногу каждый час. Нужно следить, чтобы нагноения не началось. Скажу вам по-честному, худая у вас рана. Два зуба от вил попали в икру, один по самую кость прошёл…
Было решено забрать Верещагина на обратном пути, то есть дня через три-четыре. Полк двинулся дальше. Офицеры оглядывались на дом, где остался их раненый товарищ, больше завидуя ему, чем сочувствуя. Поход всем изрядно надоел, похоже, каждый готов был продырявить себе не только ногу, но и грудь, лишь бы не тащиться по пыльным лесным дорогам до Иртыша, не заниматься бессмысленной переправой туда и обратно.
До вечера Василий проспал.
– Вашбродь, у вас жар.
Василий увидел Никифора возле кровати. Лицо солдата выражало тревогу.
– Оставили нас тут, бросили, скажем прямо. А я не доктор. Как я справлюсь? Вон пот с вас смахиваю, а жар не отстаёт.
– Мы где? – Верещагин едва шевельнул пересохшими губами.
– Где ночевали, там и сейчас. Аль не узнаёте комнатку вашу? Дочка хозяйская заглядывала к вам. Справлялась, как вы… А мужика того изрядно отделали… Что спрашиваете? Куда подевали? Увезли с собой, на телегу бросили, ноги в железо заковали… Ась, вашбродь? Что спрашиваете? Девушка где? Какая? Из-за которой всё стряслось? Не знаю… Хозяйская дочь говорит, что эту девку тут не жалуют в последнее время. Говорят, она ведьмует. Скот из-за неё падает этим летом, у коров молоко пропадает. Её уж раз поколотили недавно… Что говорите? Позвать сюда, ежели увижу? Ладно, кликну… Только вот большуха наша навряд ли довольна останется… Но мне что… Мы с вами люди военные…