Вскоре после этого появился хозяин дома. Он шумно вошёл в комнату и остановился перед Василием. Плюнув на руку, он пригладил кудри над ушами и почтительно поклонился.
– Желаю здравствовать… Значит, досталось вам, господин офицер? Оно, конечно, дурно случилось, но когда Тимофей бузит, ему на пути лучше не попадаться. А бузит он всегда, потому как всегда выпимши…
– Тимофей?
– Который вас кольнул. Горяч он не в меру, а умом слабоват. Он Аришку давно грозился порешить.
– Аришку?
– Девку ту.
– Почему?
– Она для нас чужая, из Хантов она, а у нас здесь давно повелось, что чужих не жалуют, – сверкнул он глазами. – Тут у нас, на деревне-то, почти что все с русской кровью. А что до остальных, то есть которые с хантыйской кровью, так они давно с нашими перемешались, а кто не перемешался, то всё равно обрусел давно. Одним словом, все мы тут одной веры. Но Аришка и дед её не хотят по-нашему жить. В лесу дом держат, зимой на собачьей упряжке ездят, с охоты без добычи никогда не возвращаются. На самом деле она полукровка. Её мать понесла от кого-то из нашей деревни… Дело тут однажды случилось по пьяни… Чего уж греха таить: снасильничали над ней, вот, значит, как… Был у нас тут один гуляка… Так что Аришка полукровка, но всем говорит, что из Хантов. Никак не желает нашей считаться. И наведывается, слыхивал я, в дальнюю хантыйскую деревню… А мать у неё шаманка была, распугивала тут всех своим бубном. Она на того мужика, который её обрюхатил, вскоре порчу наслала. Он иссох, в живой скелет превратился, околел, истощав до костей. Ничем ему помочь не смогли. Вот какие дела, значит… Да, шаманка она была, настоящая шаманка.
– Шаманка?
– Скончалась от оспы, два года тому. Стало быть, не помог ей бубен её колдовской… Говорят, Аришка тоже умеет. – Хозяин хмыкнул. Он был высок, худощав, широк в плечах. Глаза у него были умные, губы ироничные. Тёмная борода курчавилась на щеках. Он шагнул ближе к Верещагину и несколько минут стоял молча, словно раздумывая. Затем наклонился слегка и продолжил, понизив голос и будто оправдываясь: – Я-то не думаю, что это из-за Аришки у коров молоко сейчас пропало. Просто жара сильная стоит давно. И не все на неё с ненавистью смотрят. Есть бабы, которые даже в лес к ней ходят за помощью: кто за травами лечебными, кто погадать… А Тимофей даже сватался к ней раз, да только отказ получил, вот, думаю, и взъелся не на шутку. На неё многие наши заглядываются. Хозяйка она умелая, иначе бы её старик нипочём не справился ни с коровой, ни с рыбалкой. С такой женой горе за полгоря пойдёт, а радость вдвойне.
– Так хороша? – слабо удивился Верещагин.
– А ты что ж, ваше благородие, спасать бросился, а кого – даже не разглядел? Смешно, право слово, смешно.
Хозяин хмыкнул и покачал головой. Верещагин видел, что он хотел добавить что-то, но не решился, сдержал себя.
– Отдыхайте, господин офицер, сон силу приносит.
Ближе к ночи Никифор разбудил Верещагина.
– Вашбродь, тут к вам просится одна, – шёпотом проговорил он, – та самая…
Василий кивнул. В слабом свете свечи он увидел бесшумно проскользнувшую в комнату девичью фигуру. Чёрные волосы были заплетены от висков в две косы, на концах каждой косы висела небольшая медная пластина.
– Ты уйди, – повернулась девушка к денщику. – Мне одной надобно бы…
Василий махнул кистью руки, прогоняя Никифора.
– Ты Арина? – спросил Верещагин негромко.
Она приложила палец к губам и кивнула.
– Ты не пострадала? – Василий оторвал голову от подушки. – Я вижу, у тебя лицо распухло.
Она улыбнулась. Щека под глазом и впрямь была припухшей, но не сильно. Над бровью темнела болячка.
– Нет, всё хорошо. Спасибо, что вступились, – сказала Арина шёпотом.
– Как же не вступиться! Убил бы он тебя…
– Что с ногой? – спросила она и села на кровать. – Дайте я посмотрю. Сильно накрутили тут, не развяжешь эту марлю. О, знатно распухла… Тут насквозь… Тут две… Тут глубокая… Тут…
Девушка почти касалась лицом ноги Верещагина, он чувствовал её дыхание на себе и почему-то затаился, боясь спугнуть состояние внезапно накатившего блаженства. По бревенчатым стенам, почти утонувшим во тьме, колыхалась размытая тень склонившейся фигуры.
– Надо лечить. – Она бросила на него быстрый взгляд.
– Ты разве понимаешь что-то в этом?
Вместо ответа он увидел белую улыбку. Девушка повернулась и поставила на тумбочку возле кровати узелок, на который Верещагин до этого не обратил внимания. В узелке оказалась берестяная коробка с каким-то вонючим жиром и берестяная же кружка с крышкой. Арина открыла кружку и плеснула из неё чем-то себе на руку, после чего потёрла ладонь о ладонь и осторожно полила содержимым кружки на больную ногу Верещагина. Он вздрогнул от холодного прикосновения вязкой жидкости.
– Будет немножко больно. Надо потерпеть.
Он кивнул и на всякий случай прикусил губу. Но боль оказалась не столь сильной, как он ожидал. Руки девушки надавливали с большой осторожностью на вздувшееся мясо, пальцы медленно двигались по кругу, словно разгоняя застоявшуюся кровь, и поднимались от ступни к колену. За несколько таких проходов Арина каким-то чудесным образом сбросила с отёкшего места тяжесть, и Верещагин вздохнул.
– Легче?
– Да, гораздо.
– Хорошо.
Она всё время немного улыбалась, иногда поглядывала на своего пациента, но ни на мгновение не позволяла пальцам остановиться. Вскоре Верещагину стало казаться, что нога загудела, что-то забродило у неё внутри, а девушка смазывала её снова и снова. Затем она вдруг остановилась.
– Пошевелите пальцами. Сжимаются? Колено согните. Вот так, очень хорошо. Теперь положите ногу. Вы просто молодец.
Она опустилась на колени перед кроватью и поставила около себя коробку с пахучей смесью. Подвинув свечу ближе к себе, Арина выхватила из воротника своего платья иглу и обмакнула её в мазь. Пошептав что-то себе под нос, девушка осторожно уколола ногу Верещагина. Он вздрогнул от неожиданности. Арина не обратила не это ни малейшего внимания. Её движения были точны и быстры. Василий сжал кулаки.
«Немного больно», – вспомнил он её предупреждение.
Когда девушка поднялась с пола, лицо Василия было покрыто крупными каплями пота.
– Больше я ничем не могу помочь, – сказала она, улыбаясь. – Пусть теперь ваш солдат принесёт вам воды напиться.
– Спасибо, – слабо ответил он и пошутил: – Теперь-то я мигом поднимусь.
– Завтра попробуете. Наступать сможете.
– Прям-таки завтра?
Арина опять улыбнулась. Он не поверил ей, она видела это. Видела также, что ему не хотелось, чтобы она уходила.
– Я должна уйти. Хозяйка не любит меня… Теперь надо спать.
Верещагин протянул руку.
– Арина… Позволь…
Он ухватил её за мизинец и потянул к себе. Девушка подошла, и Василий с наслаждением прикоснулся губами к её тёплой и на удивление нежной, совсем не крестьянской руке.
– Зачем вы?
Она отстранилась и сразу исчезла в темноте, словно не живой человек, а невесомая тень только что стояла возле кровати.
«Невероятно. Какое у неё редкое лицо. Восточные черты, конечно, чувствуются, но лишь едва. Какой изящный разрез глаз. Она похожа на сказку. Кожа точно разогретый воск – нежная, податливая, тёплая. Я едва коснулся её губами, но сразу почувствовал негу». Так размышлял Василий Верещагин, медленно погружаясь в спокойный сон. За раскрытым окном ночные насекомые звонко рассыпались оркестром, они свирещали, свистели, шелестели, цыкали. Ветер лениво копошился в кронах деревьев, убаюкивая людей, отгоняя дневную усталость.
Утром Василий кликнул денщика.
– Давай перевязывай, Никифор.
– Вашбродь, да у вас тут… Матерь Божья!
– Что там?
– Да она вам тут вчерась татуировку нанесла.
– Татуировку? – переспросил Верещагин. – Так вот что она иголкой колола меня.
– Иголкой? Батюшки родные, и вы терпели?! – воскликнул денщик. – Мало вам разве вилами натыкали?
Верещагин приподнялся на локтях.
– Да ведь не болит ничего, – удивился он.
– Как же не болит! А то я не видал, какие у вас там дырки были… Хотя… Быть-то они были, но сейчас дырок-то нет, вашбродь.