– Брехня. Человек везде следы оставляет, – отмахнулся Поликарп.
– Ненавижу, – прошептал Тимохин, и внезапно на глазах его выступили слёзы. Он поспешно поднялся и вышел из комнаты.
– Чего это с ним? – удивился Поликарп.
– Сдавать стал Тимофей Артемьевич, – вздохнул Сидоров. – Тоскует по боевым товарищам. Тут ему – хуже тюрьмы.
– А нам что? Разве лучше? – спросил Поликарп и бросил в кружку кусок сахара.
– Мы с тобой – рядовые бойцы революционной армии, – подбирая слова, заговорил Сидоров. – А товарищ Тимохин руководить поставлен. Ему выявлять контрреволюционные элементы надобно, а как их выявлять, если их нету? Ему эта работа не по сердцу, я это чую. А раз не по сердцу, стало быть, озлобляется он не на шутку, себя переламывает, на собственное горло наступает. Потому и злой сделался, нетерпимый.
– Самоеды кличут его Больным Сердцем.
– Верно кличут.
Дверь скрипнула, вошёл Евдокимов и шевельнул усами.
– Сани прикатили, – сообщил он.
– Кто там?
– Самоеды, двое. Худющие…
– С чем пожаловали-то? – Поликарп зажёг самокрутку, жадно затянулся и со свистом выпустил сизое облако густого дыма.
– А бес их разберёт, – пожал плечами Евдокимов и опустился на стул.
– Выпей чаю, – предложил Поликарп.
– Жрать охота, – ответил Евдокимов и пошарил по карманам, будто надеялся обнаружить там кусок колбасы.
– Хлеба хочешь? – спросил Поликарп.
– Давай.
– Так кто приехал-то?
В следующее мгновение дверь скрипнула и в комнату вошли два человека, одетые в меховую одежду. Следом за ними появился Тимохин. Он постучал одного из Самоедов по плечу и спросил:
– С чем прибыли, люди?
Тот из Самоедов, что был постарше, начал что-то бурно объяснять.
– Погоди, погоди, не лопочи так! – осадил его Тимохин. – Я же не понимаю ни хрена. Сидоров, переводи давай.
Сидоров нахмурился, недовольно сплюнул на пол, подошёл к туземцам и что-то спросил. Самоеды затараторили наперебой.
– Вот этого зовут Пангаси, из бедняков. – перевёл Сидоров. – Он хочет найти работу. Дела у него настолько плохо идут, что он даже уступил свою жену какому-то Пайдаве.
– Как это «уступил»? – не понял Тимохин.
– За оленей. Пангаси говорит, что у него никогда оленей не было, а сейчас и жену кормить нечем. Вот и уступил её богатому Самоеду.
– Продал, значит?
– Нет, говорит, что на время. Она Пайдаве будет по хозяйству помогать, у него жена больна, во время перекочёвок даже чум сама поставить не может.
– Выходит, этот Пангаси в рабы отдал её? За это оленей получил? На что ж это похоже, товарищи? – Тимохин оглянулся, ожидая поддержки. – Такого небось и при царе не бывало. А советская власть на что?
– У них тут всякое бывало, товарищ Тимохин. Они к таким сделкам относятся нормально, ничего дурного в таких поступках не находят.
– Не находят? А вот ежели я его арестую за торговлю людьми? – набычился Тимохин. – А ну… переведи ему… Что ж ты, шкура поганая, делаешь? Жену в рабство отдал? Ты знаешь, что я с тобой учиню за такие проделки? Чего таращишься? Не понимаешь? Сидоров, переведи ж ты ему, мать твою!
– Он говорит, что они с Пайдавой давние товарищи. Он помог ему женщиной, а тот помог ему оленями.
– Хороши товарищи! Ты, Сидоров, переведи ему, чтобы жену свою завтра же забрал у дружка своего. Скажи, что я работу ему дам и оленей он через эту работу получит вдоволь. Растолкуй, что мы на днях отправляемся в стойбище Тэваси, там оленей голов восемьсот наберётся. – Тимохин приблизился к Пангаси и дыхнул ему в лицо густым табачным запахом. – Ты, товарищ батрак, хочешь ведь иметь своих оленей? Так вот я дам тебе пятьдесят, нет, пожалуй, сто голов отдам тебе из стада Тэваси. И жену тебе продавать не надо будет никому. Понимаешь меня? А своему дружку передай, чтобы не смел никогда больше людей покупать! Кончилось это время. Мы за такие дела к стенке ставить будем!
Пангаси что-то спросил.
– Что он? – уточнил Тимохин.
– Спрашивает, что ты потребуешь у него за сто оленей.
– Ах вот оно… Верно спрашивает. Объясни, что мне проводник нужен. Матвей наш потерялся где-то. Будет проводником – получит оленей. А не будет, так я его арестую…
– Он говорит, что согласен, – сказал Сидоров.
– Смешно, право дело, – сказал Тимохин. – Сами, суки, мечтают оленей побольше получить. Не понимают они, что сами заделаться хотят в кулаков. – Он сделал несколько шагов по комнате и остановился перед печкой. Вспомнилось декабрьское восстание 1905 года. Это было боевое крещение Тимохина. Какими далёкими теперь были те события…
***
В декабрьские дни 1905 года в разных местах Москвы то и дело происходили стычки революционеров с войсками. Иногда случались нападения на городовых и одиночных военных. Всюду на тротуарах лежали неподвижные тела.
Почти мгновенно Москва изменила свой образ. Она превратилась в город безумцев.
Жандармский полковник Вениамин Ефремов торопился на экстренное совещание в доме генерал-губернатора. Выехав в санях на Дмитровку, полковник увидел в тумане группу людей в папахах. Они заметили его почти сразу, замахали руками, побежали навстречу – серые, мрачные, решительные.
– Офицер! – донеслись до Ефремова их взбудораженные голоса. – Офицер!
– Вооружённые! – воскликнул сидевший на козлах солдат и, не дожидаясь указаний полковника, повернул сани прочь от неизвестных людей.
Вдогонку раздалось несколько выстрелов. Одна из пуль угодила в стену дома справа от саней и с громким шипением осыпала громадный кусище штукатурки.
– Езжай, братец, езжай скорее! – проговорил Ефремов, оглядываясь.
Над головой просвистели пули.
Доехав до Столешникова переулка, сани повернули в Козьмодемьянский и остановились. Перед ними выстроилась цепь полиции.
– Слава Богу! – Кучер перекрестился.
До генерал-губернаторского дома оставалось рукой подать.
Ефремов поторопил кучера:
– Не медли, давай вперёд!
Дом был полон людей.
– Здравия желаю, господин полковник.
– Смутные времена, о Господи, трудные.
– До чего Россия дошла!
– Стрелять бунтовщиков, иначе смуту не унять!
Золотом блестели эполеты и погоны младших офицеров.
– Арестовано много демонстрантов, среди них курсистки и студенты, некоторые с револьверами. У женщин находят револьверы за чулками! Представьте себе это! – шепнул стоявший в дверях офицер на ухо Ефремову.
– Число баррикад, несмотря на то что некоторые из них разбирались чинами полиции, войсками и пожарными, всё возрастает, – докладывал кто-то, склонившись над столом и втянув голову в плечи. – Многие баррикады построены из трамвайных вагонов. Есть и такие, которые сооружаются инженерами, эти баррикады основательны и по-настоящему помогают революционерам. Из орудий, поставленных на Страстной площади, сегодня разбивали баррикады у Триумфальных ворот. Обстреливались также дома, откуда так называемые дружинники вели огонь по войскам. К трём часам баррикады у Триумфальных ворот были сбиты, войскам удалось очистить Тверскую улицу. Но по Садовой баррикад ещё полно! Только что я получил сообщение о разграблении революционерами оружейного магазина Торбека на Театральной площади… Одним словом, господа, мы живём эти дни в состоянии войны. Незачем делать вид, что это лишь беспорядки. Это самая настоящая война! Не мятеж, а война! О её причинах мы сейчас не будем говорить. Нам надо одержать победу, а там уж станем разбираться, кто виноват, кто допустил, кто недоглядел.
– Ваше высокопревосходительство, – послышался чей-то голос с другого конца стола, Ефремов не видел говорившего. – Под Москвой, у станции Перово, войска задержали два вагона, гружённых оружием. Всего триста винтовок системы Маузера. Судя по всему, вагоны препровождались из-за границы не без участия германского правительства. Так что уже сейчас вполне очевидно, кто помогает революционерам и для чего…
– Об этом позже и не здесь, – ответил склонившийся над столом человек и приподнял голову, ощупывая исподлобья горящими глазами собравшихся офицеров. – В прежние века страшились чумы, нынче приходится страшиться революционеров… Да-с, приходится смотреть правде в глаза. Революционная сила в России приняла катастрофические масштабы…