Тимохин ещё раз медленно обвёл взглядом стойбище Самоедов. Чёрные остовы чумов продолжали дымиться, кое-где на обгорелых шестах висели обгорелые клочья шкур. Поодаль виднелась тёмная масса оленьего стада.
– Всё это очень легко выдать за идею, – прошептал он.
Мимо него прошёл вперевалку красноармеец, держа в руке кусок жареной оленины и что-то ворча себе под нос; повисшая на его спине винтовка небрежно постукивала его прикладом по бедру.
«Всё это очень легко…»
Стремительный натиск понимания ударил Тимохина изнутри. Озарение было похоже на взрыв, готовый разорвать его на куски. Он напрягся всем телом, сжал кулаки и упрямо закачал головой.
«Не хочу, не хочу ничего этого…»
Тимохин решительно достал «маузер», громко брякнув замком деревянной кобуры, и сунул ствол себе в рот. Губы мгновенно примёрзли к металлу.
Он услышал выстрел как бы со стороны, он даже не успел почувствовать боли, но увидел, как небо качнулось, накренилось и, будто плоский кусок фанеры, ткнулось ребром в снег…
Апрель – май 2003
Размышления на тему…
Двенадцатилетним мальчишкой я прочитал книгу Вельскопф-Генрих «Харка – сын вождя», а после того мне в руки попали мемуары Мато Нажина «Мой народ Сиу». С тех пор я заболел «индейской романтикой». В отличие от многих, я никогда не любил Фенимора Купера и оставался почти равнодушен к Майн Риду. Впрочем, и другие книги Вельскопф-Генрих не пробудили во мне интереса. Были только «Харка» и «Мой народ Сиу». Они распахнули предо мной ворота в мир неудержимой любви к просторам равнин, горным хребтам, дыму костров, тянущемуся ввысь из конусовидных жилищ. Они заставили меня приступить к поискам каких-то знаний, которым я не мог дать ясного определения, но важность которых ощущал всем моим существом.
В то время я жил в Индии, где работали мои родители, и имел возможность покупать книги на английском языке, о которых в Советском Союзе и мечтать не приходилось. Если на обложке был человек в перьях, то эта книга непременно попадала в мою библиотеку. Большей частью это были дешёвенькие вестерны, не заслуживающие ни малейшего внимания, но на их страницах я нашёл то, чего был лишён Фенимор Купер: я нашёл неприкрытую жёсткость. И эта жёсткость показалась мне правдой.
Из всех купленных тогда вестернов у меня сохранился лишь роман Томаса Бергера «Маленький Большой Человек», всё остальное отправилось в мусорный ящик. А этот потрёпанный томик в мягкой обложке до сих пор стоит у меня на полке. «Маленький Большой Человек» – гениальное произведение; мало что из литературы этого жанра может потягаться с историческим полотном Бергера в живописности, юморе, неожиданности поворотов. «Маленький Большой Человек» послужил мне очередной ступенькой в мир американских индейцев, поднявшись на которую я понял, что обратной дороги для меня нет. Я был загипнотизирован туземным миром, я хотел его ещё и ещё, я жаждал погрузиться в него с головой.
Попав однажды в библиотеку иностранной литературы, я обнаружил там несметное количество книг по интересующей меня теме и едва не задохнулся под обрушившейся на меня лавиной информации. Я обкладывался пачками книг и метался от одной к другой. Мне хотелось проглотить сразу всё, что лежало передо мной, глаза перескакивали со страницы на страницу, шарили по оглавлениям, впивались в многочисленные термины и названия. Я раскрывал сразу несколько книг и терзался своей беспомощностью: не в силах одолеть одновременно несколько текстов, я подолгу просто поглаживал страницы и смотрел на них, пытаясь преодолеть волнение и нетерпение. Так случалось каждый раз, когда я заказывал новую порцию книг. Сначала восторженно любовался ими, борясь с неодолимой жадностью, затем успокаивался и начинал читать.
Мало-помалу накопленные знания стали требовать выхода. Надо было с кем-то поделиться ими. Однако я понимал, что индейская тематика мало кого привлекает. Несколько раз я выступал с докладами в институте, затем на работе, но всё это было как-то бестолково, неуклюже, бесполезно. А информация напирала, давила нестерпимо.
И я решил написать книгу. Почти сразу пришло название – «В поисках своего дома». Это были мои поиски, хотя действие разворачивалось на Диком Западе, – поиски самого себя на безбрежном просторе жизни. К тому времени во мне не осталось и следа мальчишеской романтики; я прекрасно понимал, что в какие тона ни окрашена война колонизаторов против аборигенов, где бы такая война ни шла – в Америке, в Африке, в Азии, – когда две культуры сходятся с оружием в руках, они не остановят своего натиска до тех пор, пока одна их них не опустится на колени, истекая кровью. Я симпатизировал индейцам, но я не мог закрывать глаза на их безграничную жестокость. Отрезанные у покойников пальцы и головы – это детские шалости по сравнению с тем, что индейцы делали с живыми пленниками…
Я чувствовал, что меня начало разрывать изнутри. Мне хотелось рассказать правдивую историю покорения Дальнего Запада, но не хотелось и пугать читателя зверствами туземцев. Вдобавок к этому меня распирало желание сообщить обо всех наиболее важных исторических событиях в период 1860–1890 годов. Хотя я сомневался, удастся ли мне увязать все эти события в одну цепочку… Трудностей было много, но я справился. Книга получилась.
Однако поступавшая информация была нескончаема. Факты цеплялись друг за друга, увлекали в новые дали, открывали неожиданные ракурсы, порождая желание узнавать больше и больше. Я написал ещё две книги – «Тропа» и «Хребет Мира», а успокоение так и не пришло. Наваливались новые замыслы, нащупывались новые темы.
Есть такая древняя формула: чем больше мы узнаём, тем больше неузнанного открывается нам. Чем больше становится объём наших знаний, тем больше становится поверхность сосуда, где хранятся наши знания (как надувающийся шар), а потому увеличивается и поверхность его соприкосновения с неведомым. Так уж устроен человек… Познание ставит перед нами новые вопросы. Череда этих вопросов не знает конца. Познание уводит нас вглубь и уносит вдаль.
Возникавшие вопросы привели меня через традиционную культуру индейцев к Традиции вообще. Передо мной постепенно прорисовались контуры традиционной культуры Руси, затем понемногу я обнаружил просторы Традиции Севера и Сибири. Мир оказался необъятным и многогранным…
Многогранность – не то слово. Мир открылся мне во всей его бесконечности и вместе с тем во всей его невероятной одинаковости и узнаваемости. Форм много, но суть Традиции одна. Красок жизни много, но формула жизни одна. Жизнь – это Бог, а не идолы и не иконы. Любовь одинакова у всех, жестокость тоже.
Соприкоснувшись с историей и культурой Севера, я невольно ужаснулся: Америка сумела каким-то необъяснимым способом создать из своей недолгой истории миф, придав ему облик красочного вестерна. Американский Дикий Запад, с его «национальными героями» вроде Буффало Билла и генерала Кастера, превратился в нечто культовое, хотя история покорения Запада, история так называемых индейских войн занимает каких-нибудь тридцать лет, не больше. А где же культ героев Севера? Культ героев Сибири? Советский кинематограф сумел сотворить однажды миф о социалистической революции, возникли почти мифологические Чапаев и Щорс, появились «Красные дьяволята» и «Неуловимые мстители». Дети играли в этих неукротимых героев Гражданской войны, но никто не играл в Ермака, никто не играл в Атласова, никто не играл в чукотских и нанайских охотников. Чеховские мальчики были увлечены Ястребиным Когтем и намеревались удрать в Америку, у них и в мыслях не было отправиться в эвенкийские стойбища, потому что ни Эвенки, ни Чукчи, ни Ханты никогда не воспевались в русской литературе.
Я пишу их с большой буквы, потому что всё это – имена собственные. Однако все эти племена и народы давно фактически лишены своих имён. Названия улиц и гор в русском языке пишутся с заглавной буквы, но не народы. Народ превращён в безликую серую массу. А кому придёт в голову воспевать безликую массу?