— Я же не круглая идиотка, — сердито ответила Джейми. — Я прекрасно понимаю, что могло случиться, — и, пожалуйста, перестань, я не хочу ни думать об этом, ни тем более обсуждать.
Но Николас не собирался молчать.
— Ты пешка в большой игре, Джейми, — втолковывал он. — Тебе их не переиграть.
— И Давиду то же самое говорили о Голиафе, — раздраженно возразила она.
Оторвав на миг глаза от дороги, он взглянул на нее.
— Ты не ребенок, чтобы стрелять по людоедам из рогатки, — сказал он. — Ты песчинка, а пытаешься противостоять такой серьезной и опасной махине, что и представить себе не можешь.
— А ты можешь? — вспылила Джейми.
Он зло засопел и отрезал:
— Да, черт побери, могу!
— Ну тебе-то что за дело? Чего ради ты так беспокоишься обо мне? — возмутилась она.
— Я люблю тебя!
Она фыркнула.
— Чего? — переспросила она, уверенная, что не расслышала.
Неотрывно глядя на дорогу, он тихо повторил:
— Я сказал, что люблю тебя.
Она отвела глаза.
— Ну, и очень жаль.
— Что жаль?
— Что ты меня любишь.
— Это еще почему?
— Лучше бы нам держаться подальше друг от друга.
Он снова взглянул на нее.
— М-да, этого ответа я как-то не ожидал, — сказал он ненатурально веселым голосом.
Потирая виски, она произнесла:
— Не могу я тебя любить. Ну как, скажи, мне думать о будущем и тем более как-то устраивать его, если я никак не расквитаюсь с прошлым?
— Если бы ты побольше думала о будущем, прошлое, вероятно, перестало бы так мучить тебя, — предположил он, машинально двигаясь в плотном потоке машин. Она не дала ему договорить, качая головой.
— Такого я не допускаю, — призналась она.
На секунду он опять забыл о дороге.
— Тогда скажи, Джейми, что ты думаешь обо мне, о нас?
Она по-прежнему качала головой.
— Не знаю, — честно призналась она, — ты нравишься мне. И боюсь, даже больше, чем я хотела бы.
— Что значит — больше?
— Видишь ли, по некоторым причинам я боюсь пережить все снова.
Выйдя из себя, он со всего маху шлепнул ладонью по рулю.
— Черт побери, но, Джейми, я не твой отец — и уж тем более не Мартин Кэнтрелл! — рявкнул он. — Я люблю тебя и вовсе не собираюсь тебя обманывать! — Закусив губу, он некоторое время молчал. — Жаль только, что ты этого почему-то не понимаешь.
Позже они словно забыли об этом разговоре и сидели за ужином, притихшие, обсуждая лишь результаты поездки Джейми по «сбору фактов», как назвал ее поиски Николас. Но из отеля Николае ушел с чувством обиды, и, заметив это, Джейми долго ворочалась в постели без сна. Целая пропасть лежала между ее прошлым и настоящим, и скорее всего, и будущим. Ей так хотелось любить, любить и чувствовать себя любимой, но она не желала расставаться со своей броней и снова подставить себя под удар.
Николас совсем другой, думала она, но ведь мне казалось, что и Марти — другой и что ему можно верить.
Николас не был похож на Марти. С самого начала он дал ей понять, что все понимает и хочет ей помочь, к тому же он был так искренне озабочен ее безопасностью. Между ними не было никаких тайн, никакой лжи, он допускал единственную ошибку: слишком старался защитить ее, даже от самой себя. И с этим она была не в силах примириться.
Она любила его, если вообще способна была любить кого-то после всего пережитого. Ей всей душою хотелось любить его безо всяких помех, любить так, как полюбил ее он. Еще больше хотелось последовать его совету и расстаться со своим прошлым, но тут она была бессильна. Ей надо понять, что случилось с ее отцом и почему.
И пока она этого не выяснит, все остальное придется отодвинуть.
— Обещаю — никаких серьезных разговоров, — поклялся Николас, позвонив на следующее утро. — Пообедаем, и все. Нам обоим нужно немного развеяться. Только у меня, ладно? Я приготовлю что-нибудь грандиозное.
Джейми облегченно рассмеялась:
— Прекрасно! Во сколько мне приехать? Когда ты хочешь меня видеть?
— Всегда.
После минутной паузы она осуждающе напомнила:
— Но ты же обещал!
— Ну хорошо, — пошел он на попятную, — беру свои слова обратно. Идет?
— Знаешь — не бери, — не задумавшись, отозвалась она. — Просто не дави на меня, ладно? Не торопись.
— Постараюсь, — пообещал Николас, — но видишь ли, это так нелегко! — честно добавил он. — Давай к половине восьмого, хорошо, а?