И тут во мне что-то перещелкнуло. Нет. Сегодня — нет.
Я не стала убирать. Я пошла в свою кладовку-комнату, достала из-под кровати коробку с красками, включила на полную громкость любимую музыку и начала рисовать. Я рисовала свой гнев, свою обиду, свою свободу. Это был бунт одной единственной свечи против целого болота.
Часа через два я всё же спустилась. Не из чувства долга, а потому что захотела чаю. Для себя одной. Я спокойно заварила себе кружку, взяла книгу и устроилась в гостиной.
Их возвращение было шумным и весёлым. Лицо отца сияло, Жабова томно смеялась, девочки взахлёб рассказывали друг другу что-то.
— Ну что, чайок уже готов? — первым делом спросила Жабова, скидывая пальто.
— Чай? — сделала я удивлённое лицо. — А я не готовила. Вы же сказали, что я тут «без дела сижу». Вот я и сидела. Без дела. Как вы и велели.
Наступила мёртвая тишина. Отец замер с вытаращенными глазами. Лицо Жабовой начало медленно менять цвет с загорелого на багровый.
— Как… что значит не готовила? — прошипела она. — Я же тебе сказала!
— Вы сказали много чего, Зинаида Петровна. Но я не ваша прислуга. И я не собиралась ждать вас с бала, как служанка. Я пила чай. Одна. И читала книгу. Это было прекрасно.
— Папа, она не убрала! — с актёрским ужасом в голосе воскликнула Бежана (или Снежана), указывая пальцем на несколько фантиков на столе.
— И не уберу, — парировала я. — Это ваш мусор. Вы его и уберите.
— КАТЕРИНА! — громовым голосом рявкнул отец. Я вздрогнула. Он так никогда на меня не кричал. — Немедленно извинись перед Зинаидой Петровной! Что это за тон!? Ты совсем обнаглела!
— Обнаглела? Я? — голос мой задрожал, но я не сдавалась. — Они живут здесь уже три недели, а не две! Они командуют мной как рабыней, а её чудо-племянницы уничтожают наш дом! И вместо того чтобы защитить меня, свою дочь, ты кричишь на меня за то, что я не захотела быть Золушкой?! Я не выдержала, развернулась и побежала наверх, в свою кладовку, хлопнув дверью.
Через несколько минут в дверь постучали. Вошёл отец. Он выглядел уставшим и постаревшим.
— Катя, это невозможно. Ты ведёшь себя ужасно. Я не узнаю тебя. Зинаида Петровна права — тебе нужна помощь. Психолог, может быть.
— Мне нужна не помощь, папа! Мне нужен мой дом! Мне нужен мой отец! — я расплакалась.
Он сел на кровать рядом и тяжело вздохнул. — Они уезжают послезавтра. Ремонт у неё закончен. Потерпи ещё немного. А сейчас… я прошу тебя, выйди и извинись. Ради меня.
Это было последней каплей. Он просил меня извиниться. Перед теми, кто унижал меня. Несправедливость этого мира сдавила мне горло.
— Хорошо, — прошептала я, стирая слёзы. — Ради тебя.
Я вышла. Жабова сидела в кресле с видом оскорблённой королевы. Девочки смотрели на меня с хитрющими улыбками.
— Зинаида Петровна, простите меня, пожалуйста, за мой тон и… за чай, — выдавила я.
Она снисходительно кивнула. — Видишь, как всё просто, детка. Всё дело в воспитании. Ладно, я великодушна. Иди спи. Завтра будем считать, что ничего не было.
Но что-то было. В ту ночь я поняла, что этот дом перестал быть моим. Что отец выбрал путь наименьшего сопротивления, и его защита осталась в прошлом, вместе с маминым смехом. Я была одна. Совсем одна.
Но именно в тот момент, лёжа в своей кладовке и глядя в потолок, я поклялась себе, что никогда и никому не позволю обращаться с собой так снова. Никогда.
Я заснула с горьким чувством несправедливости. Но на этот раз мне приснился не поцелуй принца. Мне приснилось, что я сама выковала себе новые доспехи. И они были гораздо прочнее прежних.
Жизнь в режиме «кладовочной Золушки» продолжалась. Мои дни были расписаны по минутам указаниями Жабовой, а ночи уходили на то, чтобы отмыть дом от последствий визитов Снежаны и Бежаны. Казалось, хуже уже быть не может. Но Вселенная, видимо, решила, что может, и послала мне луч света в этом царстве абсурда. И, как водится, свет этот лишь ярче высветил всю окружающую меня тьму.
Его звали Артём. Мы случайно столкнулись в книжном магазине, когда я пыталась найти самоучитель по японскому языку — мою новую попытку сбежать от реальности в мир иной культуры. Я потянулась за книгой одновременно с кем-то ещё. Наши пальцы коснулись. Я отдернула руку, извинилась и подняла взгляд. И утонула в самых добрых и смеющихся глазах, какие только видела.
— Простите, я вам не помешал? — спросил он, и его голос звучал тёпло и глуховато, как первый утренний кофе.