В самый разгар вечера, когда я пыталась незаметно пронести на кухню груду грязной посуды, Жабова громко позвала меня. — Катюша, милая, иди сюда! Артём никак не может поверить, что это ты готовила эти восхитительные бефстроганов!
Я подошла, чувствуя себя Золушкой до того, как появилась фея-крёстная.
— Ну, скажи же ему, — подзуживала Жабова, и её глаза были полены яду. — Расскажи, какой у тебя секрет.
— Ну, я… просто по рецепту, — растерялась я.
— По рецепту? — Жабова feigned удивление. — Какому это? Тому, что из кулинарной книги 1978 года, которую ты в прошлый раз… ну, сама знаешь, в приступе немного порвала? Ой, я забыла, мы же не вспоминаем об этом! — она хлопнула себя по запястью. — В общем, спасибо, милая, беги на кухню, там, наверное, уже кипит.
Артём смотрел на меня с трудно читаемой смесью жалости и смущения.
Но главный удар был нанесён позже. Я уже мыла посуду, когда в кухню влетела заплаканная Бежана. — Катя! Снежана плачет! Твоя кошка её поцарапала!
У нас не было кошки. Мама не любила животных. Сердце у меня ушло в пятки. Я бросилась в гостиную.
Картина была следующая: Снежана сидела на диване и рыдала навзрыд, демонстрируя всем длинную, аккуратную царапину на руке. Рядом сидела Жабова и успокаивала её, бросая на меня укоризненные взгляды. Отец хмурился. Гости перешёптывались.
— Я… я не понимаю, — растерялась я. — У нас нет кошки.
— Как нет? — всхлипнула Снежана. — Рыжая, пушистая! Я хотела её погладить, а она меня цап! Она там, за шкафом, спряталась!
Все дружно повернулись к старому буфету.
— Ну-ка, посмотрим, — с деловым видом поднялась Жабова.
Она заглянула за буфет и с торжествующим видом извлекла оттуда… мой парик. Тот самый, рыжий и кудрявый, который я купила для костюмированной вечеринки в институте и который хранился у меня на антресолях. Кто-то нацепил его на мамину старуу барсетку, приделав к ней из верёвок усы и хвост, и теперь это уродливое подобие животного лежало в руках у Жабовой.
— Вот она, ваша кошка! — объявила Жабова, обращаясь ко всем. — Катя, ну как тебе не стыдно! Держать такую… такую штуку в доме, где дети! Да она ещё и опасная! Смотри, как бедного ребёнка исцарапала!
Я смотрела на этот парик-барсетку, на рыдающую Снежану, на осуждение в глазах гостей и на растерянное лицо Артёма. И поняла, что это — идеальная ловушка. Доказать что-либо невозможно. Это выглядело абсолютно бредово и в то же время абсолютно убедительно для тех, кто хочет в это верить.
— Она сама его на себя надела! — выдохнула я, понимая, насколько глупо это звучит. — Я?! — завизжала Снежана. — Чтобы в этой вонючей штуке ходить? Да ни за что!
Артём молча подошёл ко мне. — Катя, maybe тебе действительно стоит отдохнуть? Ты выглядишь очень уставшей, — тихо сказал он.
Это было последней каплей. Он поверил им. Он поверил в эту безумную историю с кошкой-барсеткой.
Я не выдержала. Я развернулась и убежала на кухню, хлопнув дверью. Я слышала, как Жабова что-то говорит гостям извиняющимся тоном: «…бедняжка, не волнуйтесь, мы с её отцом справимся, это у неё такие… приступы…»
Через несколько минут в кухню вошёл Артём. Он выглядел подавленным. — Катя, послушай… Мне кажется, тут всё как-то… слишком. Мне нужно немного времени. Разобраться. Во всём этом.
— Ты имеешь в виду — разобраться, сумасшедшая я или нет? — спросила я, и голос мой дрожал.
— Я не это сказал. Просто… Тут такой накал страстей. Эти дети, эта женщина… Мне нужно подышать.
Он ушёл. И больше не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.
Жабова праздновала победу. Она не говорила ничего прямо. Она просто ходила по дому с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах, напевая себе под нос. Её племянницы, получив, видимо, щедрую награду, вели себя относительно тихо.
А я сидела в своей кладовке и понимала, что меня не просто оскорбили или унизили. Меня уничтожили. Системно, хладнокровно и с идеальной дистанции. И самый страшный удар нанесла не карикатурная кошка-барсетка, а тихие, полные сомнения слова человека, который мне нравился: «Мне нужно немного времени».
Я смотрела в крошечное окно своей кладовки на тёмное небо и понимала, что этот дом больше не просто не мой. Он стал враждебной территорией, полной ловушек и предательства. И если я останусь здесь, они сотрут меня в порошок. Окончательно и бесповоротно.