Но неудача только подстегнула мои амбиции, и наутро моей настольной книгой стал телефонный справочник, из которого я вскоре научилась ловко находить адреса и телефоны для заказа ресторанной еды на дом, ближайших прачечных и химчисток, а также клининговых служб. Я понимала, что долго так не протяну, старые заначки скоро закончатся, и мне придётся все это делать самой так или иначе. Поэтому я постепенно сокращала присутствие в доме посторонних, приучаясь выполнять их работу, правда, не в полном объеме, но, хоть, в основном. Я делала это не только для себя — для отца. Мне хотелось, чтобы он как можно меньше замечал перемен в быту, чтобы всё оставалось как прежде, хотя бы дома.
Следы своих неудач я старательно прятала, но не всегда успевала.
— Ты чего это, Катерина, в Мойдодыры подалась, ты ж, вроде, кулинарией увлекалась? — посмеивался отец, рассматривая меня сквозь прожженную утюгом дыру в своей рубашке, — ты разве не знаешь, что я армию отслужил, а там нас всех научили рубашки гладить самим.
— Не сердишься?
— Вот ещё. Молодец, что сожгла. Она мне сразу не понравилась, ещё когда покупал, одна синтетика. Фу, как дымит. Но, впредь, запомни, свои вещи я привожу в порядок сам, — шутливо щелкнул меня по лбу и улыбнулся, почти как раньше, — что там у нас с ужином, солдат?
— Тефтели с кетчупом, борщ, чай с бутербродами.
— Ну, хоть поем по- человечески за целый день. Накрывай, Катерина.
С тех пор одеждой отца я интересоваться практически перестала. Так, иногда просматривала его шкаф и изредка, тайно, как мне казалось, отвозила в химчистку какие-то его повседневные вещи. Отец не возражал.
Первые годы нашей новой жизни он практически поселился на работе, появлялся дома ближе к полуночи, ел и сразу ложился спать. Осунулся, стал какой-то резкий и в движениях, и в словах. Прежний папа постепенно ускользал из моей жизни и оставался только в воспоминаниях. И раньше любивший иногда остаться допоздна поработать, теперь он стал каким-то неутомимым трудоголиком. Моей жизнью он перестал интересоваться от слова — вообще. Меня это задевало, но я понимала его состояние и только утешала себя тем, что он не запил или не сделал ничего ещё похуже.
Мой образ жизни раз и навсегда изменился, и это было очевидно. Теперь я вставала по будильнику на час раньше, чем прежде, приводила себя в порядок, готовила нехитрый завтрак на двоих. Потом вставал отец, мы ели и расходились по делам — он на свои объекты, я — по хозяйству, а оттуда — в курьерскую службу, куда меня взяли на декретное место. Так у меня появились первые собственные деньги и ощущение независимости. Отец, как и прежде, давал мне деньги на карманные расходы, но я почему — то не желала больше ими пользоваться, просто складывала в шкатулку. Во мне горело желание побыстрее самой встать на ноги и не быть отцу обузой, как я себя тогда представляла своим ещё детским умом.
Говоря о том, что мы с отцом остались совсем одни друг у друга, я немного лукавлю. Была ещё сестра отца, то есть, моя тётя. Видела я её у нас после того, как мы с отцом остались одни, с каждым годом всё чаще, но всё равно все эти визиты носили больше эпизодический, чем системный, характер. Назвать её тётей в глаза, у меня просто не поворачивался язык. Тамара Леонидовна Богуславская. Старше отца на два года, для него она всегда — Томочка. Я же всегда обращалась к ней по имени-отчеству. Она всегда казалась мне какой-то особенной. Такая сухопарая женщина средних лет, немного чопорная, с идеальной укладкой седоватых волос. Даже в своём возрасте никогда не выглядела старушкой. Всегда со вкусом подобранная одежда представляла её стильной дамой. Но даже не это главное. Первой в глаза бросалась её походка. Я бы назвала её немного манерной, с налётом аристократизма. Работала эта незаурядная женщина, не где-нибудь, а в театральной студии «Шекспир», пусть и простым костюмером.
Так вот, эта Тамара Леонидовна не раз навещала нас в Зареченском. Под предлогом прихода в гости, она бесцеремонно инспектировала домашний быт своего подраспустившегося братца. По дому она мне не помогала, со мной общалась лишь вскользь, но, быстрым взглядом оценив обстановку, примкнула к моим рядам, выбрав себе должность самостоятельно. И, если я взяла на себя всю домашнюю рутину, Тамара Леонидовна возглавила отдел душевной гармонии, и теперь буквально осаждала отца, как она считала, ненавязчивыми разговорами о необходимости жениться во второй раз. Все эти беседы отец сносил, проявляя при этом просто стоическое терпение и невозмутимый вид. Впрочем, это было несложно, так как Тамара Леонидовна в беседе предпочитала собственные монологи, легко перескакивая в них с одной темы на другую.